Текст публикации в Инстаграме
[В начале марта] уже начались какие-то разрушения, в больнице начали сыпаться стекла. Сначала мы максимально пытались выписать тех, кто худо-бедно мог дома находиться. Потом пациентов, кому нужно было лечение, начали переводить из палат в коридоры и за стены прятать. С каждым днем мы их спускали ниже — с четвертого этажа на третий, с третьего на второй.
6 марта я заступил на дежурство. В ночь с 6-го на 7-е были сильные обстрелы. Вся больница была переведена в подвал. Мы сами спускали пациентов, большая проблема была лежачих перемещать. Мы людей накрывали матрасами. Считали, если людей накрыть ими, они спасут от ранений.
Подвал у нас был, ну как везде — такой угол для свалки, что-то навалено. Никто же не думал при постройке, что будем жить во время войны.
Утром смена не пришла. Пришлось мне оставаться. В итоге я задержался на беспрерывное дежурство на четыре с половиной месяца. Многие сотрудники начали эвакуироваться на безопасные территории. Я никогда никого не осуждал и не осуждаю. Я принял такое решение — просто знал, что надо тянуть эту лямку.
Мы перенесли все в подвал, начали обустраиваться: кухню сделали, для операционных небольшое помещение. Начали туда оборудование спускать, что могли спасти. В итоге увидели, что получаются такие неплохие условия. Но места было мало. Мы насчитывали где-то 72–78 человек с пациентами на тот момент. На каждой кровати сидели один к одному по четыре человека.
Медиков становилось все меньше и меньше, в итоге на 10–11 марта в нашем подвале остались два врача: я и Александр Яковлевич. Я про врачей говорю, были еще медсестры, нянечки, санитары.
Когда русские вошли в нашу часть города, естественно, страх был и у нас. Спрятаться некуда, есть лежачие пациенты, раненые, люди с соматическими заболеваниями. Как произойдет встреча [с оккупантами] — непонятно. Я всем нашим говорил: «Пожалуйста, не вступайте в конфликт и не переживайте. Даже если вы по ситуации правы в чем-то — не надо, это люди с оружием».
Российские военные зашли в больницу, начали проверять все. Март, холодно, мы пациентам по шесть, семь, восемь одеял выдавали. Они все поднимали. Искали военнослужащих. Всякие были разговоры, мол, «забудьте свою Украину». Но работать давали, никого не забрали. Расположили свой госпиталь в здании [рядом с нами].
Прошло какое-то время, мы с доктором договорились, что идем проведать свои семьи, как там дела, несколько часов побудем и вернемся.
К вечеру вернулся только я. Доктор принял решение эвакуироваться. В дальнейшем я узнал, что с [его] детьми проблемы были после обстрелов. Каждый свои решения принимает.
Я встретился со своей семьей и собирался назад в больницу, мне мой сын сказал: «Пап, я с тобой, хочу помочь». Я ему говорил, не надо, но тем не менее он пошел. Ему девятнадцатый год шел.
Он там видел и мозги, и ранения области грудной клетки, брюшной полости. Скажем так, прошел хорошую школу, но ему было тяжело. [Позже] они с моей женой выехали из Изюма.
Из докторов остался я единственный, медсестры тоже — основная масса ушла. Тяжело, раненых очень много было.
Сложно было работать без реаниматолога и анестезиолога. В команде у нас было несколько девчат‑медсестер с анестезиологии и реаниматологии. Потихонечку справлялись.
Растворы холодные капать нельзя, мы грели их в марте при температуре +2, +3, к телу просто прислоняя. Как назло весна затяжная была. Все в этом году не так, как обычно.
Мы четверо родов приняли. Хоть я и учился в институте — полтора или два года идет «Акушерство и гинекология», — но мы же с этим не работали. У меня две девочки работают с акушерско-гинекологического отделения. Ну и я начал вспоминать, что учил в институте. Был момент, когда жители города начали все забирать из магазинов, никто не знал, что будет дальше. Под мародерство пошли аптеки. Люди, которые мародерят, не всегда понимают, нужно это [им] или нет.
К нам обращаются, а у нас того нет, того нет. Потом начали люди нам говорить: «Мы в подвале сидим, у нас мешки с лекарствами. Вам принести?».
У нас поговорка возникла: «Вечером мародеры, днем волонтеры». Я не обвиняю людей, но сам собой речитатив напросился.
Во второй половине апреля несколько врачей вернулись. С девяти до часу они приходили — помогали, но от дежурств отказывались, и я продолжал круглосуточно работать. Числа до 20 июля дежурил безвылазно по ночам. А основная масса раненых поступала во второй половине дня, ближе к вечеру. Почему-то так получалось.
У нас за все это время умерли только два человека. Пациентов было много. В августе зафиксировали, что с начала оккупации поступили около 400 гражданских раненых разной степени тяжести. Но еще было огромное количество соматических пациентов — никто же не отменял инфаркты, инсульты, хронические кризисы, пневмонию, бронхит.
Для меня самое сложное — когда ты не можешь помочь. Это [обычно] тяжелые минно‑взрывные ранения, большей частью с повреждением головы.
В мае или июне мой товарищ жену принес на руках. Я прекрасно знаю обоих. Но там прямое попадание в сердце было, я ничего не мог сделать.
Если ты человека лично хорошо знаешь — очень тяжело. У всех, кто здесь был, у всех до единого были приступы депрессии, у каждого есть своя личная трагедия.
Помогала поддержка друг друга. И еще давали сил спасенные жизни, когда потом говорили: «Спасибо, что вы есть».
В один день прибежали мои соседи: «У тебя там дом разрушен». Я пришел посмотреть и начал смеяться — со стороны кухни прилетело и, как мне сказали, в 19:00. А я в это время, как правило, на кухне как раз нахожусь. Работа меня в очередной раз спасла. Все это отстроится, а жизнь не вернешь.
Из окон нашей больницы [обычно] было видно движение вокруг российского этого госпиталя — как раненных привозят, техника ездит. 10 сентября в 6 утра я вышел и смотрю: нет постов, охраны. И тишина везде.
Я кому-то из сотрудников говорю: «Давайте сходим, глянем — непонятно, что такое». Мы пошли, смотрим: раскиданы вещи, носилки, двери нараспашку. В госпитале никого нет.
10-го вообще целый день и ночь была тишина. Как вакуум. Божественная тишина такая стояла.
На следующий день уже зашли наши военные, уже вернулись свои. Сразу спокойнее стало намного.
Но несколько месяцев были прожиты в адском напряжении. Я только сейчас начинаю понимать, что выдыхаю.
