Текст публикации в Инстаграме
Сначала мы прятались в ДК Строителей, пока не разбомбили его. Нас перевезли в исполком, поближе к «Азовстали». Там тоже мы находились, покуда не приехали русские и не расстреляли из танков, из БТРов этот исполком. После этого мы по подвалам соседних домов прятались.
У нас не было воды, мы по очереди через день бегали к «Азовстали». Там хлебозавод, возле него были емкости с водой.
Где-то 25 марта дочери пошли в очередной раз за водой туда. И не вернулись. Мы с женой начали искать — их нет и нет. Я обегал все в округе. Бегали, искали по всем домам, по всем подвалам, у всех спрашивали.
Там как раз место такое открытое, есть площадь для обстрела. Там ужас что творилось, столько трупов было. Такое впечатление, как будто ждали, когда люди соберутся за водой, и обстреливали.
Мы дня три-четыре, наверное, их искали, я уже даже толком не помню, может, больше. Истерика была, жена тоже была в истерике, это ужас, не передать это все.
И так невозможно было спать, а тут вообще. Так хоть иногда ночью затишье, часик-два можно было дремануть чуть-чуть. А от этого сон вообще пропал.
Потом получилось подзарядить телефон, и пришла от Марьяны СМС: «Папа, мы в „Азовстали“». Это был восторг — слава богу, дети живы. У нас появилась надежда, что их вывезут оттуда [через зеленые коридоры для гражданских).
Выяснилось, когда девочки пошли за водой, начался сильный обстрел. Они разбегались, была суматоха, и мои дочери убежали в «Азовсталь».
У нас с женой не получалось к ним попасть. Обстрелы сильные были и частые. Начала техника ездить: z-ки, БТРы, танки, БМПшки.
На «Азовстали» у них была уже связь. Когда у нас «Киевстар» работал, например, на какой-то дом залезешь — придет смс от дочек. Примерно раз в сутки, раз в двое суток.
Рассказывали, что все хорошо, все есть, кушать есть. Что они в безопасности, под защитой. А то, что происходило [снаружи], нам не надо было рассказывать, мы были почти рядышком, все видели и слышали.
«Азовсталь» обстреливали очень сильно. Каждая бомба — как по сердцу, я все это чувствовал. Не только у меня, у жены то же самое.
Мы ждали, когда их вывезут. Данные были, что ООН и Красный Крест их должны были вывезти с «Азовстали» в Запорожье.
1 мая их вывезли гуманитарным коридором. Мы не знали об этом, связи уже не было. [Потом] появился интернет немного, и мы в новостях увидели, как их выводят с «Азовстали», они там на фотографии были.
Их вывезли в сторону «ДНР», село Безыменное. Мы поняли по фотографиям палаток и солдатам российским с белыми повязками, что это фильтрационный центр дээнэровский.
Мы надеялись, что их вывезут в Запорожье, на украинскую сторону, но никак не в «ДНР». Получается, что ООН и Красный Крест или обманули, или их заставили вывезти [людей] туда (часть людей тогда действительно вывезли в Запорожье, но остальных отправили в «ДНР» — СП).
На следующий день позвонили представители «ДНР», с фильтрационного центра этого. Сказали, чтобы мы приехали, забрали младшую дочь. Дали сутки.
Ей 16 лет, сказали, если мы ее не заберем, она уедет в детский дом в неизвестном направлении. Я начал задавать им вопросы, что там как с детьми, никто ничего не объяснил.
Мы [на машине] полетели туда, на следующий день приехали. Младшая доченька рассказала, что они прошли фильтрацию, их расселили по палаткам, а в 9 часов вечера военные пришли и забрали Марьяну, увезли в Донецк.
Не дали даже «до свидания» сказать, ничего. Младшая доченька билась, пыталась что-то сделать. Сестер просто взяли и разорвали.
Младшей ничего не было толком известно. Потом нам уже говорили: подождите недельку, привезут ее обратно. Мы остались в этом лагере. Ходили по всем, надоедали — без толку.
Нам отвечали: «Ничего не знаем, ее привезут обратно». Все, у них был один ответ. Мы говорили и с полковниками, и с подполковниками, и с капитанами. Ко всем подходили, у всех спрашивали.
Там много людей было таких, как мы. Некоторым говорили, что через месяц только выпустят или через два.
По разговорам мы поняли, что ждать там на месте нет смысла. Решили выехать оттуда и добиваться, стучаться в другие двери.
Через 10 дней мы ехали и начали звонить, писать везде, куда только можем. Обращались в объединенный центр по пленным в Киеве, писали письма президенту, в СБУ, в украинское МВД (Марьяна служит в полиции — СП), в Международный и российский Красный Крест, в ООН, в Женеву везде наши письма есть. Делаем это и по сегодняшний день. Пишем, звоним, просим.
Мы узнали, что Марьяна с Донецка попала в Еленовку. Девочки [сидевшие с ней] выходят из плена и звонят нам.
Они не могут ответить много про нее, но их сообщения [нас] поддерживают. Говорят, что она и там умудряется людям помогать. Зная ее, я не сомневаюсь: она там последнее отдаст.
Знаем, что на сегодняшний день наша дочь там приболела. Девочки сказали, лежала и жаловалась на боли в спине.
От нее никогда не услышишь такого, видно, сильно прищемило, раз она кому-то сказала, что у нее болит. Скорее всего, что-то случилось в плену, дома такого у нее не было.
Мы думаем, ее забрали из‑за того, что она работала в полиции. Она только приступила к работе, после учебы проработала несколько месяцев.
Она борец за справедливость, с детства у нее так. После шестого‑седьмого класса, по-моему, у нее пробудилось желание пойти работать в структуры, помогать людям.
Я испытываю гордость, что у меня такой ребенок. И буду испытывать гордость за нее все время.
На работе она сталкивалась с неблагополучными людьми, она всегда старалась говорить с ними.
В первую очередь это мое дитя. Тяжело это все. Это отражается и на общении [в семье], и на здоровье, и на всем — и на жене, и на дочке младшей.
Мы пытаемся это как-то перебороть, поддерживаем друг друга — ничего не помогает. Ночами никто не спит. Все переживают, ждут обмена. Когда ее освободят.
