Текст публикации в Инстаграме
Мне никогда не нравился этот дом. Угрюмый.
Мы жили [там] до определенного времени вместе.
Я, [Оксана] и её дочка, Лейла. [Потом родилась] Михелина. 4 июня ей было бы четыре годика.
Мы познакомились на дне рождения. Я был со своей младшей дочкой, а она со своей. Начали общаться. Уже пять лет прошло.
[14 января] я находился у своей мамы в другом районе. Мы не поссорились [с Оксаной], просто [на Победы была] её квартира, я себя чувствовал там не очень. Думали [вместе переехать куда-то]. Не знали, как это решить.
Утром созвонились. Я собирался ехать к ним. Выходил — услышал хлопок.
Ученики со школы позвонили: «Евгений Валерьевич, с вами всё нормально? Там в ваш дом попало».
Сказали, что в угол, а в этом доме два угла. [Думал, главное], чтоб не этот угол. Я надеялся, что они пошли в магазин, но они редко в [воздушную] тревогу выходили.
Я сразу поехал. Объезжал дворы, чтоб заехать поближе, потому что перекрыты были дороги уже. Через дворы нырял, потом метров 300 пробежал.
Я не понимал обстановки. Куча дыма, пыли, развалины… Я забежал до третьего этажа. Помогал [спускать] женщину, по-моему, с четвёртого этажа. Раненую. Объявили, что нужно всем уйти за ограждение, потому что угроза взрыва. Мы отошли.
Там весь город был. Может 1000 человек, может 500–700. Много людей пришло помогать. Я не ожидал, что наши люди так сплочены. Не расходились, хоть и комендантский час начинался.
Часов в 12 ночи, [спасатели] светят прожекторами, и кто-то слышит голос чей-то. Кричат: «Тише!», и все замолкают. Кого-то достали.
Я там двое суток простоял, до понедельника. Ночевал в машине. Были обогревающие палатки, чай, еда. Даже сигареты.
Говорили, шесть детей повезли на Космическую [улицу в больницу]. Я съездил, проверил — [моих] там не было, вернулся обратно.
[Думал], может, кто-то остался жив. Надежда была. [Хотя] по виду можно было понять, что нет — ракета попала именно в их этаж.
В понедельник утром мне позвонили полицейские. Прислали фотографию моей дочки. Не помню ничего подробнее. Состояние было непонятное. Шок, наверно.
На опознание я [поехал] в морг [больницы] Мечникова.
Очередь собралась из таких же погибших (близких погибших — СП).
Сидели, ждали своей очереди.
Ребёнка своего я сразу опознал. Она худенькая у меня, 11 килограмм. В подъезде одна такая была. Оксану сложнее. Она была не очень распознаваема, её больше потрепало. Татуировка у неё была маленькая, Амур на плече, и шрамы [на животе]. Два кесаревых [сечения]. Лейлу опознавал её дедушка и дядя. Они [с мамой] были примяты, не сильно похожи.
Слёзы сразу проявляются. И опустошение в душе: за что они погибли? В чем виноваты?
Всех хоронили в один день. Оксану и малую положили в один катафалк, Лейлу — в следующий.
Я дочке гроб покупал. Детей хоронят в белых, в Днепре белого не было. Приходилось заказывать с области. Его ночью везли, чтоб утром в восемь мне отдать. Маленький белый гробик, уютный.
Я хотел, чтобы всё у неё было красивое. Платье как бальное, белое [купил]. Сестра моя помогала [выбирать].
Кладбище Лоц-каменское, на Победе тоже. Там родственники похоронены: и её, и мои. Было много очень людей.
[Меня поддерживают] дети от первого брака, сестра, мама, знакомые. Ездим на кладбище. Приехал, посидел, поговорил, уехал. Здороваюсь и спрашиваю: «Почему вы?».
Друг моего сына [открыл сбор]. Я всё деньги перевёл Оксаниному отцу.
Поддержка, когда смерть ребёнка, бесполезна.
