Текст публикации в Инстаграме
2014 год. Начало.
В 14-м нас «освобождали», война была в моем городе. У нас есть такой район, Славкурорт называется. Они бьют по городу, как будто бы [они] — украинцы. А это какие-то россияне, фээсбэшники переодетые.
Минометный обстрел — и все (при этом обстреле погибла жена «Балу» — СП). Ты не веришь, не понимаешь… Никакого состояния. В том году сыну было 15 лет.
Я стал военным [после этого]. Подписал контракт и пошел служить. Я даже не думал, как идти и защищать страну. Просто надо, и все. Я ездил везде, работал: Мариуполь, Северодонецк, Лисичанск.
Сын был с [моими] мамой и сестрой, мы с ним уже толком не виделись. Сестра его воспитала, можно сказать. Я уезжал, приезжал, присылал деньги маме.
Плен. Пытки электрошокером.
Меня взяли в плен [в 2017 году] в Геленджике. По легенде я строителем был, прорабом на стройке. (На тот момент «Балу» работал в разведке — СП). Приехали фээсбэшники, поломали мне ребра и увезли. Я за 10 суток потерял 15 килограмм.
В голову ударили электрошокером. У меня до сих пор в ушах днем и ночью звенит постоянно. Они между пальцев вставляли обойму пистолета, наступали на органы мужские, наступали на коленный сустав, в другую сторону выгибали коленку. Кто хочет, приходит и пинает: «А, сука бандеровская!», — и давай бить меня ногами.
[Я был в плену] восемь месяцев, меня обменяли. Год на реабилитации был. Это жизнь. Со стороны сейчас может казаться, что ужас, а в то время нормально было. Человек такое существо — ко всему приспосабливается, ко всему привыкает.
Дядя и брат. Пророссийские.
Брат [двоюродный] из Краматорска, они уехали в Крым [с семьей]. Братик там учился, моряком стал. Поднялся, стал майором Черноморского флота, служил на [крейсере] «Москва».
Он сделал выбор, не остался в Украине. Я не знаю, почему, но он посчитал, что в России нормально живут. Мне не понять, почему так.
Приезжал [в Украину] дядя — папа его. Мы хоронили там другого дядьку в январе 2022 года. Он не знал обо мне ничего: чем я занимаюсь, где я работаю.
Он подходит ко мне, обнимает меня и говорит: «Ничего, потерпите, мы 22 февраля вас освободим». Я такой: «От кого ты меня освободишь? Меня от меня? Или от моего дома?».
Брат [писал]: «Забирай сына, приезжайте в Крым, мы вас тут спрячем». Я говорю: «Что вы несете? Какой Крым? Меня ваши чуть не посадили на 20 лет».
[Потом] он говорит: «Мы идем. Мы уже в Киеве». Я говорю: «Я тоже в Киеве, но я вас не вижу. Приезжай». Не приехал.
Он говорит: «Ну что, будешь в меня стрелять, если увидишь?». Я говорю: «Если ты придешь с водкой, то сядем и выпьем. А если придешь с автоматом, то буду».
Брат отвечает: «А я бы в тебя не стал стрелять». Типа он же нормальный, а я фашист, убиваю своих. Для меня они так и остались все родственниками. Я для них враг, не они для меня.
Мы не переставали общаться. Они все звонят и говорят, что я помешан, я фашист, воюю с собственным народом. Я пытаюсь им объяснить, что мой народ не убивает детей, женщин, не разбивает дома. Мой народ сидит в подвалах.
Я понимал, что я не смогу переубедить, потому что они ярые патриоты России.
[Последний] разговор был не из хороших. Брат с дядей пили пиво на кухне, [звонили мне]. Они подбуханные сидят, плачут: «Сдавайтесь! Что, вы не понимаете, что мы же сметем вас?». Я говорю: «Мы вас ждем. Приходите, сметайте».
Я знал, что он на этом корабле был [в день, когда крейсер «Москва» затопили]. С ними связи нет. Понятно, почему ее нет. (Официально Минобороны РФ не признает потопления «Москвы» украинской ракетой и не раскрывает полные потери. При этом часть служащих признаны погибшими, а часть — пропавшими без вести — СП).
Больно, конечно, но они пришли убивать нас. Мы убили их. Ну, сегодня вам не повезло. До этого сколько смертей этот корабль принес.
Кум. Воевал в «ДНР».
Кум на той стороне же тоже. Он захватывал горотдел в Славянске [в 2014 году]. Когда началась [полномасштабная] война, он в Горловке был, ему выбило глаз и оторвало руку левую. Он убивал моих побратимов, мои побратимы убивали его друзей.
При Украине у него было две квартиры, дом, машина. Сейчас он живет в Горловке, бомжует, грубо говоря, потому что там работы нет.
Я не считаю его врагом. Я считаю, что его обманули, просто голову забили. Не знаю, что ему там пообещали. Я даже россиян не осуждаю, им всем через телевизор в мозги залезли и сказали, что мы — враг. Они просто зазомбированные.
Если бы увидел, то обнял [бы] его, поговорил. Но я понимаю, что если мы с ним встретимся, то он начнет в меня стрелять, а не обниматься.
Сын. Служит.
Сын был в Нацгвардии, подписал контракт [в начале полномасштабной войны]. Я ему говорил: «Сынок, я не хочу, чтобы ты шел». Он говорит: «Папа, я понимаю тебя, но мне все равно, что ты хочешь, что ты не хочешь». И все, пошел.
Он в Славянске был, Лиман освобождал, Изюм освобождал, Балаклею. Тоже повидал нормально за год.
Если я проезжаю возле его локаций, то я заезжаю всегда к нему, всегда с ним обнимаемся, пьем чаек и кофеек. Я часто мотаюсь, проезжаю в тех краях.
Мы отдыхали с ним. Теплее стали отношения, лучше. Он думал, что я его бросил, когда я уехал в 2015 году. Я ему нужен был.
Сейчас он понимает, что я его не бросил. Чаще с ним созваниваться стали, общаться. Он выше меня на полголовы, а я сам не маленький. Он — два десять ростом, такой здоровый богатырь.
Каждый день за него волнуюсь. Как говорят, когда в бой идешь, если за первые три дня не умер — значит, не умрешь. Первые два дня прошло — и уже успокоение.
Мы уже победили. Мы показали всему миру, что российская армия ничего не стоит. Но я понимаю, что это все бесследно не пройдет. И то, что сын сейчас воюет — это тоже все бесследно не закончится.
Мы все — моральные уроды, душевнобольные. Сейчас нас все уважают, любят, хвалят, а закончится война — и что нам всем делать? Неизвестно.
После войны на реабилитацию буду сына отдавать. Да и сам тоже пройду курс.
