Текст публикации в Инстаграме
Моему папе 54 года. Абсолютно спокойный мужчина средних лет. Ремонтировал машины. Занимался спортом, бегал. Никогда не был военным или политиком, активистом. Обычную жизнь жил. Когда я была маленькая, мы даже 10 лет прожили в центре Москвы.
У него второй брак: жена и мой сводный брат, ему семь лет. [К началу полномасштабной войны] папа был в Броварах, а его жена Наташа с сыном — в Мариуполе, они жили на два города. Когда началось, Наташа говорила: «Тут „ЛДНР“ рядом, всегда что-то постреливает, ничего не будет». Потом начался ад.
Папа очень боялся, связи не было ни с Наташей, ни со знакомыми из Мариуполя. Он отправился туда, а я в это время в социальных сетях искала людей из соседних домов в Мариуполе. Узнала, что в папин дом прилетело, но почти все люди выжили. Потом один сосед написал, что видел Наташу с моим братом в подвале. Только 16 марта Наташа смогла нам позвонить, а с 20-го она начала иногда подниматься из подвала и набирать папу, они урывками говорили.
До 21 марта папа возле Запорожья ждал зеленого коридора, но в тот день его развернули украинские военные — сказали, идут бои. Папа написал мне, что попробует [еще раз] на следующий день. И утром: «Доча, я поехал».
В тот же день он позвонил Наташе, его остановили на российском блокпосту в Пологах (город в Запорожской области — СП), сказал, будут держать до выяснения обстоятельств. В конце [разговора] пошутил, мол, на азовца похож.
Я нашла местных в Пологах, жен, матерей мужчин, которых задержали на блокпосту. Они ходили к русским солдатам, борщи просили сыновьям передать, те их выливали.
Они мне сказали, что пленных держат в больнице на нулевом этаже, раз в неделю или две кого-то выпускают. Мол, потерпите, вашего тоже выпустят. И мы терпели.
Через месяц мне позвонила дочка мужчины, которого задержали в Пологах, и он сидел [там] в подвале. Спрашивает: «Ну что, выпустили?». Я говорю: «Нет». И она: «Маргарита, всех выпустили». Я в ужасе — как это, всех выпустили? Мы начали скидывать фотографию папы тем, кто выбрался.
Так я узнала, что папы там не было. И уже начала орать, куда только можно. Писать письма чиновникам, нашла адвокатов. У меня была истерика, я скидывала фотографии папы и его машины во все чаты и группы: «Поиск Мариуполь», «Поиск Запорожье» — хотя бы может его машина где-то расстрелянная стоит. Был человек — и его просто нет.
Те, кто вышел, рассказали, как их принимали на блокпосту, допрашивали. На неделю кидали в подвал без воды и еды. Люди орали: «Да я просто Вася с такого-то цеха» — там рядом цеха зерновые. А им: «Да вы ВСУшники переодетые».
18 мая я в очередной раз скинула фотографию в какую-то группу, и мне написал мужчина — он до мая был в Курске, потом его обменяли. Сказал, что вместе с папой ехал по этапу. Сначала их повезли на аэродроме в Мелитополь, там шесть дней били и пытали током. Душили, ползать заставляли до истертых костей. Говорили: «Признавайтесь, что вы азовцы». Потом повезли в Еленовку и оттуда в Курск.
Красный Крест подтвердил, что мой папа содержится в СИЗО в Курске. Через знакомых мы нашли адвоката в России, Дмитрия Захватова. Я знала, что он защищает политзаключенных и нам не откажет.
Проблема в том, что часть людей из Курска официально обменяли. Но когда я звоню в СИЗО или туда идет мой адвокат, они говорят: «У нас нет украинских пленных». Адвокат говорит: «Ну как же нет, вот у вас выходили по обмену украинцы такие-то» — «Нет, у нас они не содержатся». При этом туда не пускают ни Красный Крест, ни адвокатов, не оказывают никакую медицинскую помощь.
Моему сводному брату семь лет. Ему честно сказали: «Папу задержали русские солдаты и держат в плену». Он очень спокойный добрый мальчик, играет на музыкальных инструментах. Но этот ребенок был в Мариуполе под бомбежками. Ему не нужно было врать, где папа. Когда появились зеленые коридоры, они с Наташей смогли выехать, сейчас они за границей.
Нашей бабушке 87 лет, ей мы про папу очень долго не говорили. Рассказали, когда уже невозможно было скрывать.
Я написала папе письмо на случай, если адвоката к нему пропустят. Первой строчкой написала, что бабушка жива, держит хвост пистолетом и ждет. И бабушке говорю: «Ты теперь должна держаться, пока его не выпустят, должна жить».
Я опросила людей, которые вышли по обмену. Один из них сказал, что последний раз, когда они с папой виделись, он лежал в углу комнаты с перемотанной окровавленной головой.
У моего папы псориаз, я думаю, что он уже там похож на змею. Малейшие нервы — и у него постоянно все локти, вся кожа слезает. У него слабые бронхи, когда погода менялась, он постоянно кашлял. Мне сложно представить, что там от него осталось.
Их явно взяли не для обмена и не в качестве физической силы. Мне кажется, для страха. Чтобы все знали, что малейшее сопротивление — и тебя заберут и посадят по какой-то выдуманной статье.
Но они хрен угадали. Сколько я общаюсь с людьми — они сидят в подвалах или в заключении, но никто не переходит на российскую сторону. Потому что каждый понимает: там еще страшнее.
