Текст публикации в Инстаграме
Вадим Лагунович Инженер, активист, до войны жил в Одессе. Собирался репатриироваться в Израиль и в начале февраля поехал в Мариуполь повидаться с мамой. Первый месяц войны они провели в городе, а 3 апреля выехали в сторону западной Украины. Путь туда занял у них 10 дней.
[К концу марта] людей, которые на улице оставались, уже никто не уносил. Поначалу ещё прикапывали за бутылку, потом за 100 грамм хоронили. А потом уже спиртного нету, так валялись. Это страшно. Я видел фильмы ужасов, но это страшнее. Некоторые, когда обстрел — они как сумасшедшие были. Мамина соседка повесилась. Не выдержала психологического напряжения. Был Димка, который ходил за водой, смельчак, там нужно было километра 3 пройти. Его тоже прибило, а у Димки мама осталась лежачая в квартире. Кто к ней придет? Кто её покормит? Больше всего пострадали те люди, которые не могли ходить.
Я на пожарке развозил воду по микрорайону. У меня было удостоверение общественного активиста, которое мне выдал Городской совет по контролю за полицией. Время такое было, перестраивалась полиция — 2016–2017 годы. Мы пришли к пожарной машине попросить воды. У машины были только 2 МЧСника и водолаз. Они мне не давали машину, я угрожать уже начал. Мне заявили: «А где твой мэр, который тебе удостоверение давал?». Типа он сбежал. Я говорю: «Это для людей». А им было наплевать на людей. У них стоят пожарные машины полные воды, а у людей губы трескаются. Я говорю: «Хоть техническая вода, хоть что-то, хоть смыть. Там забито все». Там антисанитария полная. В подвале же — на ведро. [В результате] я нашёл машину и поехал по микрорайону. Под обстрелами, конечно. Люди выходили с вёдрами, строились в очередь и ещё ругались.
Если какое-то серьезное ранение, то это всё. А если с сердцем… Много умерло людей от инфарктов, от переживаний. Падали на улице люди. Медицинской же помощи нет. Какие-то женщины ходили, оказывали помощь, когда ещё были. Потом уже не стало никого. После 10 марта никого уже не было.
Настоящая катастрофа началась, когда к началу апреля начали бить зажигательными снарядами. Больше половины домов сгорело, девятиэтажка — 8 подъездов все до последней квартиры. Плотность огня повысилась в 10 раз, наверное. Раньше какие-то перерывы были между стрельбой, а тут уже не прекращалось. Я не видел ни танков ВСУ, ни каких-то бронемашин ВСУ, ничего не видел. Это лично я.
Я начал думать, как уехать, моей машины уже не было. Купил «Москвич» практически на свалке за 300 долларов. В нерабочем состоянии. Колеса разлезлись, аккумулятора не было. А у меня в начале 90-х была СТО в Мариуполе, я машины из Германии гонял, восстанавливал, варил, шпаклевал, делал двигатели. Мастерская крутая была когда-то. У меня были инструменты, что-то осталось. Аккумулятор сняли с погрузчика, колеса где-то нашли, поставили, подлатали. Я стартер сам сделал, карбюратор сделал в мастерской у себя. З дня его делал.
Выезжали 3 апреля. Я забрал маму и ещё двух человек с собакой и кошкой. Я боялся пробить колесо, потому что шиномонтажа нет. Дорога вся завалена мусором, щебнем, столбами, проводами, воронками. Нужно было через линию фронта ехать, через обстрелы. Никто ничего не прекращал, зелёного коридора никакого не было.
Мы попали под обстрел. И попали нам в колесо, мы завернули в какой-то двор, чтобы на дороге не стоять. Это было село прямо рядом с Рыбацким. Оно на возвышенности. И как на ладони видно город. Горело уже всё. Видно было, как девятиэтажные дома складываются. В общем, ад был. Настоящий ад.
Мы поменяли колесо и поехали дальше. Как раз бой утих, и мы прорвались, выехали. Машина кипит, естественно. Я не знаю, в какой-то горячке это всё происходило. Потому что уже люди не разговаривали, кричали. Просто спокойно никто не мог говорить. Через каждые 100 метров человек выходил — из попутчиков наших, не помню даже, как их зовут — поднимали провода с дороги, чтобы можно было проехать. Столбы практически все лежали на дороге.
Первый блокпост уже был на выезде из города, 2 человека остановили. Потом проехали ещё километр, тоже блокпост. Там уже открывали всю машину, смотрели, обыскивали, сиденья снимали, раздевали меня полностью. Услышал, там один донецкий был. Говорит: «Я с Донецка, а вы здесь жировали. Пособники нацистов». Обзывали, оскорбляли. «Вас вообще расстрелять надо всех».
Проверяли по спискам, видимо, военных искали. У одного человека в списках был однофамилец. Он сказал, что он театральный постановщик, в Москве работал. И видно сразу, что человек интеллигентный, музыкант. А они говорят: «Мы проверим, какой ты музыкант». У него там был сердечный приступ.
Меня вывели из машины и допрашивали полтора часа. Мама в машине сидела, они с мамой ничего не делали. Спрашивали, что я везу. Типа, «Что ты, наркотики взял?». А у меня глина с собой была, я ей лечу людей, вывозил баночку, чемоданчик свой. Они все вещи перебирали. А я спрятал телефон, в нём много фотографий было, я все разбитые дома фотографировал, как русский танк стрелял по домам. Они нашли телефон — не видели фотографии, просто его забрали и всё.
Нас всё-такие отпустили, и мы поехали дальше. Ехали мы недолго — машина застучала, я удивляюсь, как она вообще ехала. Там после блокпоста ещё 2 километра. Добрались до села Червоное, нашли приют, договорились за деньги.
На следующий день я пошёл в магазин за продуктами. А там как раз возле магазина комендатура. Военные, которые были на блокпосте, тоже были в магазине и меня узнали. Видимо, за эту ночь — сутки прошли — они как раз осмотрели мой телефон и фотографии. Они сказали: «А ну, пошли с нами». Привели меня в комендатуру, наручниками пристегнули к столбу. Сказали, что всё из-за фотографий. Говорят: «Ну всё, ты пойдешь по обмену пленными. За тобой сейчас приедет машина из Донецка и всё». Я удивлен, как они меня вообще не расстреляли за фотографии.
Потом отвели в подвал. Там было тепло, были какие-то тряпки. Я хоть этими тряпками укрылся. Потом наручниками пристегнули к стулу. В подвале я провел ещё 5 часов, мне говорили, что ждут следователя. Уже начало солнце заходить. И пришёл какой-то человек низкого роста, активный такой. Я почувствовал, что это полицейский, потому что манера допроса его: «Фамилия, имя, отчество, год рождения, дети», матюки пошли. Он ударил меня ногой, несильный удар был, чисто психологический такой. Я отвернулся, в плечо попала нога. Несколько ударов было. Страшно было. Для меня всё это было шоком.
Потом затянул наручники мне и говорит: «Давай документы». Я говорю: «Документы у мамы, поехали к маме, возьмем документы». Он говорит: «Нет. Ты иди за документами, завтра в 8 часов утра придёшь с паспортом. Никому не говори, что здесь происходило. Дай мне слово, что ты никому не скажешь». Они надеялись, что меня запугали.
Я не идиот всё-таки. Я, конечно, дурак, но не до такой же степени. Утром я нанял машину за 1200 гривен, и сосед на машине отвёз нас на 4 километра в другое село, Портовское. Доехали до Портовского. Там полная школа людей, а вывозят только 20 человек в сутки. Драки за автобус. В автобусе только сидячие места. Стоячих нельзя. Я так понял, они специально тормозили вывоз людей. Это прикрытие гражданским населением. Попробуй побомби их позиции, если там людей десятки тысяч.
Автобус уходил в 8 утра каждый день. Люди зашли, но потом их выгнали с автобуса, мы вдвоём с мамой поехали в Мелекино на нём. Я с водителем договорился за 1000 гривен и блок сигарет, потому что у тех людей денег ни у кого не было. Так мы доехали до Мелекино. В Мелекино опять выгнали людей, это по каким-то спискам. Со скандалом это всё было. Выходили, заходили, скандалили. До драки чуть не доходило. Загрузилось 22 человека в этот ПАЗик.
Приехали в Мангуш. Начали искать жильё, деньги-то у нас были. Мне всегда везёт в жизни. Какой-то человек подошёл и сказал, что знает, кто сдаёт жильё. Познакомил нас с Ритой, она сказала, что не принимает никого — какие-то беженцы футболки у сына украли. А я купил шоколадных конфет в магазине. Она поняла, что деньги есть, и оставила нас. Квартира была прямо напротив комендатуры. Я старался сидеть, чтобы меня там не видели, потому что я сбежал, можно сказать. Но интернета не было у них, они же не могли меня в списки на все блокпосты передать.
После первых двух дней нам сказали, что нужна фильтрация, регистрация. Мы пошли туда, там куча народа, ругань и 4065-ми записали нас. На фильтрацию всего 20 человек в день принимали, отпечатки пальцев там.
Мы неделю были там. Я ходил в школу к беженцам, покупал яблоки детям. Видел в школе этих людей, которые в подвале месяц просидели. У них нарывы ужасные, потницы, немытые, грязные люди. И в садике нечем было мыться. Они и не мылись. Там вонь такая ужасная. Я взял свою чёрную глину, взял кисточку, в баночке развёл и мазал им эти натёртости. Это как антисептик получается.
Какие-то бабушка с дедушкой увидели, что я хожу к беженцам. Тем более я был одет, в галстуке, у меня костюм, плащ. Они как-то ко мне прониклись. Мы познакомились, я им как-то тоже помогал, а они неделю ходили искали машину для нас. В итоге они сказали, что нашли водителя — по 200 евро с человека. У меня, конечно, были деньги. Если бы денег не было, то мне капец, потому что за эти полтора месяца всё в 10-20 раз больше стоить стало. У меня всегда были деньги на всякий пожарный. Я такой человек, я так живу. Мало ли что.
Там было порядка 25 блокпостов, на каждом останавливали. Но я блок сигарет взял и рассыпал его в багажнике. Они по пачке брали на каждом блокпосту и вещи не шмонали, чемоданы не открывали. Если чечены стояли, то грубо было, конечно, если русские — они менее грубые были. Чеченцы замечания всякие отпускали по поводу внешнего вида — что это я вырядился в галстуке и в костюме.
У нас в машине было две бабушки и дедушка божий одуванчик. Я в середине сидел в шляпе, в галстуке и в кожаном плаще. Ну вот у русских есть такое, что перед начальством у них трепет. Может, думали, что я какая-то важная персона, и старались себя вести прилично. Плюс сигареты, которые мы раздавали, помогли.
Через все блокпосты попали в Запорожье. А там уже волонтеры наши, украинские. Сначала еда, чай, полно еды. Записали нас, спросили: «Как вы себя чувствуете? Нужна ли вам медицинская помощь?». Потом где-то через полчаса отвезли в садик. В садике накормили ещё раз.
На следующий день уже сидели в поезде на Львов. Всё бесплатно, ни копейки. Полностью дорога от Мариуполя до Львова заняла у нас с мамой 10 дней. Мама была счастлива. Ей 82 года, всю дорогу она особо не концентрировалась ни на чём. У меня мама такая, что могла как-то абстрагироваться от этого. Радовалась, что есть еда в магазинах. Она вечно набирала хлеба, сушки. Заставляла меня баклажки воды носить, патологически хотела воды набрать. Я остался во Львове, а маму отправил на Майорку к брату родному.
