Я правда не знаю, чего они ожидали

Имена всех героев изменены

Про то, как все началось.

Михаил: Меня разбудила жена и сказала, что что-то взорвалось. Я подумал, ей с недосыпа уже что-то мерещится. А потом услышал. Первое ощущение: полное оцепенение и нежелание верить. Есть невозможно, спать тоже, всё внутри переворачивается с ног на голову, психика не принимает происходящего. Звонили люди из России — они не верили, что началась война. Половина людей, с которыми мы общались, которые были друзьями, просто стали Z-активистами. Они нам говорили «ты фашист, ты нацик» — это люди, с которыми мы знакомы, с которыми работали вместе и чай пили. Когда человек, с которым ты десять лет знаком, просит снять видео на фоне разбомбленного здания, чтобы убедиться, что всё не фейк, становится на по себе.

Елена: Русской армии было не так просто зайти в город. За это время собралось очень много мужчин в тероборону. Когда российские войска вошли в город, мы были дома — на этом настоял наш мэр и парни с той самой теробороны. Они попросили сохранять спокойствие и не выходить. Увы, не все послушались, и те парни, что пошли с коктейлями Молотова на колонну РФ, были убиты.

Михаил: Мы с семьей были в этот день с родственниками. Услышали как идёт колонна танков, жена сказала: «Вот так звучит смерть». Звук был жуткий, всё тряслось. Потом они начали стрелять по домам.

Про то, как отреагировали дети.

Михаил: Сначала мы говорили пятилетнему сыну, что это землетрясение. Летели грады, летели истребители, звук был жуткий. На второй день сказали: это война, на нас напала Россия. Сын нормально воспринял, но боялся, конечно. Когда летел истребитель, он закрывал уши и сжимался в комочек. Когда нас бомбили, мы с ним спускались в бомбоубежище и всё проговаривали. Потом дошло до того, что он начал понимать, что именно летит и в какой части города.

Вика: Мой двухлетний сын очень испугался, когда нужно было лезть в подвал. А потом были на улице, услышали взрыв, и он сразу же понял, что надо в укрытие. Я пока ничего ему не объясняю, говорю только что «дядя бабах». Когда видим последствия взрыва, говорим, что «дяди песок рассыпали с машины». Дай Бог, если это все быстро закончится, я расскажу ему, когда он уже будет более взрослый. У нас будут дни памяти и будет большой разговор.

Про ситуацию с едой и лекарствами.

Анна: Чтобы купить еду, приходится стоять в очередях иногда и полдня. В некоторых магазинах только сладкая вода, горчица и конфеты. Каши и мясо купить сложно. Часто раздают бесплатный хлеб, сегодня детям раздавали йогурты. Волонтеры — наше всё. Я кормлю ребёнка грудью — и это спасение. В магазинах все раскупили.

Михаил: Есть чаты, где люди пишут о нуждающихся в помощи. Есть чаты, где пишут: «тут можно купить яйца» — и все поехали туда покупать яйца. Отстояли очередь человек 300–400 и купили. То же самое про фрукты, молоко, хлеб, мясо. В больших магазинах ничего нет, самый большой торговый центр они спалили в первые дни. В небольших магазинчиках можно купить сыр, рис, овощи. Иногда базары даже открываются. Вообще жизнь сейчас — это такой постоянный квест по поиску еды. Магазины начинают закрываться, потому что продуктов в городе все меньше. Люди начинают нервничать и психовать.

Елена: Лекарства — это самая больная тема. Больше всего не хватает инсулина, гормональных препаратов, лекарств для сердечников. Люди делятся тем, собирают по области.

Вика: У нас почти нет инсулина в городе. Канал Херсонской областной рады публикует информацию о том, где какие больницы работают и сколько где инсулина есть.

Ирина: Сейчас стали брать понемногу российскую помощь. Но самая большая очередь за гуманитаркой не сравнится даже с самым маленьким ежедневным митингом.

Елена: Очень негативно реагирует народ на эти «добрые» дела: сначала доводить до беспомощности, не пуская гуманитарные фуры, а потом помогать.

Про пропаганду.

Елена: Демонстративно привезли пару фур с продовольствием и актёрами. Приехали люди, которые должны были благодарить дядю Вову за дары, всё это снимали. Со автобусов вывалились бабки, начали брать тушёнку и на камеру говорить «спасибо». Но люди вышли на митинг и помешали показать красивую картинку — реальные херсонцы с флагами Украины стояли и кричали: Херсон это Украина! Это представление с благодарностями должны были показать по вашим новостям — у нас теперь только русское телевидение. Но они не показали то, что снимали, а только сказали, что в Херсоне рады видеть спасателей и показали какой-то другой город. Мы поняли, что сорвали этот цирк.

Михаил: 13 марта — день освобождения Херсона от фашизма. Они привезли из Крыма каких-то бабушек, притащили каких-то алкашей, взяли флаги СССР. Эти люди, человек 30, пошли к вечному огню, кричали «спасибо деду за победу». Русские сняли ролик, как будто люди Херсона рады, что их освобождают от фашизма. Их было так мало, что даже не факт, что их свозили. В этот момент на главной улице Херсона где-то 5 тысяч людей шли с флагами Украины и пытались показать, что нам не нужен русский мир. Я был на этом митинге — я чувствовал большую гордость за людей, которые вышли и пытаются показать, что мы у себя дома.

Елена: Никто российской пропаганде не верит, только избранные и поцелованные российским ТВ еще задолго до войны. Они до сих пор думают, что нас спасают. У нас в телевизоре только русские каналы, мы их честно смотрели и честно смеялись, честно ненавидели и хором материли.

Про российских солдат.

Ирина: Военные делятся на два типа здесь — орки и «вежливые люди». Орки — злые надсмотрщики, в основном это СОБР, которые решили, что здесь типа можно качать свои права, и Росгвардия. Живущие в захваченных административных зданиях военные ходят везде с автоматами и притворяются вежливыми. Типа, вы не обращайте внимание на то, что у меня автомат, я пришел к вам с миром, помогу беременной женщине и ребенку.

Вика: Нам повезло, у нас они более-менее нормальные, спокойные, наши районные оккупанты, может быть, просто молодые. Я не знаю, как их распределяли.

Михаил: Они устраивают обыски и облавы на людей, которые им кажутся особенно опасными. Вскрывают замки, выламывают двери и обыскивают людей, которые либо были в украинской армии, либо в теробороне. Они могут в пять утра вломиться в дом и перевернуть его. У меня обысков не было, у знакомых — да.

Ирина: Либо чисть телефон перед выходом на улицу, либо заменяй запасным телефоном. На улице разговаривай о них тихо, в городе много «гостей» в штатском. На днях мы не могли зайти в нашу многоэтажку, там был обыск, телефоны проверяли почти у всех моих знакомых. По сути, сейчас город — одна большая тюрьма.

Вика: У них есть требования: ходить по двое, медленно, если остановят военные, то нужно показать документы, комендантский час, на машине ехать очень медленно, по запросу обязательно останавливаться и показывать документы и что в багажнике. А в реальности получается так, что люди на это все забили.

Про отношение местных к военным.

Михаил: Российские военные никак не могут принять, что люди ведут себя свободно и имеют право изъявлять свой выбор. Они пытаются вести себя, как они ведут себя там, у себя. А тут всё по-другому. Я не знаю, чего они ждали, но я не видел ни одного человека, который бы к ним подошел, с радостью их принял, подарил им цветы, обнял и вообще был рад, что они здесь находятся.

Елена: Я правда не знаю, чего они ждали, когда пришли к нам. Перед тем, как зайти в город и «спасти», они убивали наших солдат, попадали градами в дома мирных людей. Чего им ждать, есть только ненависть и злость с нашей стороны.

Михаил: Я на днях прохожу мимо военного, он стоит с автоматом и этой буквой Z. Мы посмотрели друг на друга — он всё понял и я всё понял. Не знаю, как у него там, а у меня внутри вскипело всё. Ощущение от ненависти, желание послать человека. Но ты ничего не можешь сделать, потому что он стоит в своей униформе с оружием. А ты у себя дома! А он на тебя смотрит с презрением.

Про митинги.

Ирина: Это наше оружие. А от их оружия никто не защищается, нам просто нечем. Российские военные на протест херсонцев отреагировали сначала шоком, потом злостью — ну и вот, события последних дней — отпор, слезоточивый газ, гранаты светошумовые, дубинки, выстрелы по ногам. Агрессия военных только раззадоривает наших, мы — майданщики, моё детство — это оранжевая революция, моя молодость — это Майдан. Сейчас я стала осторожнее, но мои друзья — только смелее. Люди, которые выходят на митинги (а таких очень много, можно сказать минимум 80% моих близких) — отчаянные головы, смелейшие, готовые ко всему. Те, кто по жизни трус, как я, живут в страхе 24/7.

Михаил: Херсонцы открыто подходят к людям с оружием и говорят, что мы тут сами разберемся, нам не нужна Россия и их «спасение». Раньше это было нормально, но 21 марта они устроили провокацию — кто-то написал на памятнике Небесной сотне (это люди, которые погибли на Майдане), что войска Украины — это убийцы детей. Естественно, люди пошли эту надпись стирать — в них полетели шумовые гранаты, одному человеку прострелили ногу, начали бить людей.

Про взаимопомощь.

Ирина: Общее состояние сейчас в Херсоне — поддерживать друг друга изо всех сил. Без «держись — держусь» мы бы уже сломались. Мы по-прежнему каждый свой день начинаем с обзвона и переписки с близкими из всех уголков Украины и со всех районов Херсона. Иначе не вывезти. Очень сильно мы все устаем от всего. Мне кажется, это какая-то стадия стресса, когда поднял руку — уже устал.

Анна: Люди сейчас скооперировались, помогают друг другу, много волонтёров. Люди кормят и заботятся о животных, которых оставили те, кто решил немедленно уехать. Люди выставляют медикаменты, продовольствие, которым они могут поделиться, координируют друг друга по товарам, которые появляются в продаже и прочее. Мы сплоченные, как никогда ранее.

Вика: У нас есть много каналов в телеграме, вайбере. В нашем доме мужчины организовались в свой чат, поставили внутренние засовы на каждый подъезд. Если каким-то способом кто-то проберется, мужчины сразу же выходят.

Елена: Есть те, кто патрулирует город от мародеров, есть те, кто собирает деткам вещи, те, кто развозит продукты и лекарства по адресам. В первые дни очень много людей привозили в больницы продукты питания, одежду и лекарства под звуки взрывов и сирен. Мы каждое утро пишем близким, как прошла ночь. Если хорошо, то не замерзли ли они в подвале и нужна ли им помощь.

Про будущее.

Ирина: Я в отчаянии, что не могу уехать. У меня есть много друзей в Европе, я здесь чахну и плачу, просто хочу уехать до лучших времён, когда Херсон снова будет без буквы Z по городу, весь праздничный и во флагах. Мне очень трудно жить в страхе и боли. Мне плохо. Я буду ждать возможности сбежать, помогать Украине дистанционно (так от меня больше толку, есть план), потом вернуться и праздновать победу.

Анна: План оставаться в Херсоне, развивать его экономику, поддерживать его жителей, растить детей, отстраивать наши дома, молиться за ЗСУ и ждать, когда настанет то прекрасное утро, когда мама разбудит словами «Доця, любимая, просыпайся, мы победили». А оно обязательно настанет.

Елена: Мы устали. Мы плачем от новостей, но перестаем, потому что вспоминаем, кто это делает и сколько мы уже за это заплатили. Внутри агония от ненависти к врагу и от любви к своей стране, это и моё состояние тоже. Но мы не падаем духом, у нас беременные, дети, бабушки. Стоит жить — плана нет, план жить.