Текст публикации в Инстаграме
«Я сначала не поверила».
Я сама из Крыма, у меня там мама. 23 февраля появились сообщения, что в шесть часов вечера резко закрыли все пропускные пункты на границе Крыма с Украиной. Никто не мог объяснить, почему их так резко закрыли. Стали появляться какие-то тревожные новости про заявления Путина.
24 числа нас разбудил звонок мамы мужа, что взрывают аэродром. Мы сначала не поверили, потом, когда я взяла свой телефон, я увидела очень много сообщений от знакомых, от учителя из школы ребенка, пропущенные от подруги. Перезвонила. Подруга кричала, что взрывают наш аэродром, что началась война. Сказала, что делать, как собраться, что брать с собой, так как у меня был ступор.
Учительница в школьном чате моего ребенка первоклассника писала, чтобы все оставались дома, чтобы отчитались, кто остался дома, что началась война.
«Придет Россия, мы тут заживем».
Была паника. Мы с мужем и ребенком собрали какие-то вещи в сумку и решили пойти снять деньги. Вышли на улицу, а там куча людей, огромные очереди возле банкомата. Некоторые ходили, смеялись: мол, чего вы запаниковали. Бабушки в очереди говорили: «Ой, да ничего страшного, будет у нас как в Крыму. Придет Россия, мы тут заживем». Мне было тошно от этих разговоров, потому что я знаю, что там в Крыму. Мы каждый год туда ездили, ничего хорошего там нет. Мы и сейчас можем туда выехать, но даже не рассматриваем такой вариант. Хорошо, что муж сказал взять с собой сумку, куда мы сложили документы и какие-то вещи первой необходимости. Я думала: зачем, мы же сейчас домой вернемся. «Нет, возьми в машину, пусть будет». Поехали, по пути попытались купить какие-то продукты, мне удалось снять деньги, это было под взрывы, под грохот, дым шел. Тогда мы еще не верили, что это все реально. Муж говорил: да что ты там нагребаешь столько, ничего страшного, завтра, если что [купим еще]. Мы же не знали, что завтра будет хуже.
«Люди тащили телевизоры, микроволновки без упаковки, мешки с продуктами».
Мы поехали проведать родителей мужа в частном секторе и решили остаться там, потому что начало греметь со всех сторон. Нам казалось, что в частном доме будет безопаснее, чем в нашей девятиэтажке недалеко от аэродрома. Стрельба была целые сутки, я созванивалась потом с соседкой по квартире, она сказала, что сутки наш подъезд сидел в подвале.
На третий день войны или на четвертый мы пытались выйти из дома, пойти в квартиру, чтобы забрать вещи. Наблюдали ужасную картину. Люди тащили телевизоры, какие-то микроволновки без упаковки, мешки с продуктами. Мы подумали: боже, откуда у людей столько денег. А это началось мародерство. Мы увидели разбитые магазины, аптеки, ломбарды. Люди вытаскивали все. Один мужчина кричал: «Что вы делаете!», но бесполезно. Какой-то мужчина пытался стрелять из какого-то пистолета, не знаю, боевой или не боевой, чтобы разогнать толпу.
«Российские военные разграбили аптеку, потом продуктовый магазин».
Мы подошли к аптеке недалеко от нашего дома. Там толпа. Я думаю: открыто. Мне нужны были лекарства, которые я принимаю постоянно. А потом вижу — через разбитую дверь выходят двое российских военных и тащат огромный ящик с медикаментами. Они разграбили эту аптеку, потом продуктовый магазин. На данный момент медикаментов в городе почти никаких нет. Продуктов тоже. Работает только местный молокозавод, мясокомбинат и маслоэкстракционный завод, вот они спасают как-то. Цены безумные.
Люди не могут снять деньги. Активизировались всякие товарищи, которые могут обналичить вам чуть ли не за 30-40 процентов. Нам завезли из Крыма гуманитарную помощь и массовку. Приехали корреспонденты, снимали, как эти бабки плакали на камеру, благодарили за помощь, за то что их освободили, как здесь было страшно, как тут нацисты свирепствовали. Раздавали какую-то просроченную кильку, какую-то крупу. Мы естественно ничего этого не брали. Рядом, на этой же площади раздавали украинскую гуманитарку, нормальную, от наших предпринимателей.
«Стали пропадать мужчины. Много сейчас пропавших без вести».
Мэр наш не шел на контакт с бандитами, поэтому они пришли — я видела видео с камер, — надели ему мешок на голову и выволокли. Шесть дней держали в плену. Тут же нам назначили какую-то бывшую депутатшу из Оппозиционного блока, которая стала ставить своих людей на коммунальных предприятиях. Они говорят: не платите коммуналку, платите нам лично в кассу, мы будем направлять деньги куда нужно. Предпринимателям сказали не платить налоги в городской бюджет.
Оккупанты обосновались в Доме культуры и в здании СБУ. Поначалу у нас в городе проходили мирные митинги, людей было все больше и больше, и они начали стрелять в толпу, одного человека ранили в ногу. Автоматные очереди по всему городу были слышны. Потом они начали похищать активистов. Стали пропадать мужчины. Много сейчас пропавших без вести. Машину одного мужчины нашли с изрезанными шинами где-то в полях, мужчину так и не нашли. Мэра нашего освободили, поменяли на девять срочников российских. Но остальные похищенные люди пока еще в плену. Глава администрации, некоторые активисты, семидесятипятилетний отец местной журналистки.
«В телефонах чистим все сообщения, потому что, говорят, проверяют».
Говорят, с первого апреля требуют открывать школы и вести уроки на русском языке. Давят на директоров. Говорят, скоро будут у нас рубли. Говорят, будут паспорта российские выдавать. Стали уже даже за гуманитарную помощь просить сдавать документы на российские паспорта, люди все равно не хотят.
Захватили предприятие Техноторг, которое занимается — это большая сеть по Украине — сельхозтехникой, траками, грузовиками, ремонтом техники. Выгнали директора и всех сотрудников, сказали, можете больше не приходить. Забрали грузовики. По городу отбирают у людей машины, рисуют на них буквы Z. Просто забирают ключи у них и выгоняют из машины. Мы не пользуемся машиной, ходим пешком и всегда втроем с ребенком, по одному не ходим. В телефонах чистим всю историю, все сообщения, потому что бывает, говорят, проверяют телефон, могут остановить, и ничего хорошего не будет, если там что-то обнаружат. Начинается охота на ведьм.
«Мы не хотим жить в этой непонятной республике».
Говорят, хотят обстреливать отсюда украинские города, то есть для нас опасно здесь оставаться, потому что может прилететь в ответ. Все это время они запускали какие-то ракеты — кажется, сами и сбивали. Они отчитывались, что сбили вражеские украинские ракеты, мол, мы вас защищаем.
Несколько дней назад были с ребенком на детской площадке, прямо над нашей головой разорвались ракеты, облака дыма. Мы все побежали домой, забрали детей. Такое впечатление, что они нас пугают. То ли действительно что-то прилетает из Украины, то ли непонятно с какой стороны. Ребенок боится этих взрывов, этих следов от ракет, этого грохота. Ходит все время за руку. Ему семь лет.
Многие люди в городе настроены так: пусть будет худой мир, лишь бы не приходили нас бомбить, лишь бы пусть будет уже так, но тихо. Но лично мы не хотим этого. Мы не хотим жить в этой непонятной республике, которую они пытаются тут сделать.
Город у нас всегда был не особо патриотичный, но сейчас люди более-менее поняли, что происходит, сплотились. Они не хотят никакого русского мира.
«Мы в растерянности».
Несколько дней назад начали приезжать беженцы из Мариуполя, в наш подъезд заселилось три семьи. Машины некоторые с пленкой вместо стекол. Местные жители организовались, помогают одеждой, продуктами. У моей подруги отец в Мариуполе пропал без вести со второго марта, находится как раз в районе боевых действий, очень много таких людей.
Мы живем одним днем. Город превратился в какой-то город-призрак. Последние годы тут было очень приятно жить, а сейчас разрушенные эти магазины, побитое все, грязь, кругом какая-то стихийная торговля, магазины не работают, люди просто с машин выносят все, что у них есть, продают. Лично я меняю ненужные медикаменты на еду, перебрала аптечку. Люди приносят, что у них есть. Я им за это благодарна. Потому что мы с мужем остались без работы, мне даже за февраль не заплатили зарплату. Моя фирма в Киеве, они занимаются волонтерством, помогают людям, но зарплату мне не заплатили. У нас есть возможность выехать в Европу, есть там родные. Но мужа не выпустят, и, честно сказать, дорога страшная. Возможно, это ошибка. Возможно, здесь будут бои. Мы в растерянности.
