Текст публикации в Инстаграме
Лия: [24 ФЕВРАЛЯ] Я проснулась от того, что собака лает, а на улице сигнализация у машин. Я спрашиваю у Лёши, что происходит, Лёша говорит: «Да просто по машине бахнуло, спи». Я такая: «Ну ок, Лёша сказал — я сплю».
Максимальная возможность охуеть была у нас 9 марта, когда бабушка умерла, и мы поехали за гробом. Решили заехать домой забрать оставшиеся вещи. Подъезжаем к нашему перекрёстку — стоит танк с буквой Z, стреляет по нашему району. Дуло начинает поворачиваться на нас. Это была единственная ситуация, когда я не ругала Лёшу, что он едет по городу со скоростью 140.
Бабушку похоронили в саду. Лёша с папой 2 дня на морозе рыли могилу. Очень много людей хоронили во дворах. Обычная 9-этажка, двор, рядом могилки стоят, люди пекут еду, дети играют на площадке. Самое страшное: люди к этому привыкают.
Вспоминали штуки, которые рассказывали бабушки про войну, пытались чистить картошку, чтобы «глазки» оставались, и ты мог посадить их. Становились в очередь за гуманитарной помощью, которую возможно привезут. 10 или 12 марта я была 3005-й в 9:30 утра. За тот день прошло только 268 человек. Мародеры тоже поняли эту фишку. Было 2 очереди: одна за гуманитарной помощью, а рядом — за сигаретами, которые наворовали в магазинах. Я была 187-й в очереди к мародерам, а купили только первые 30 человек. Это отчаяние, когда возвращаешься домой, и не получил гуманитарной помощи, не смог купить сигарет. Идешь по улице и не видишь ни одного бычка, который бы мог скурить. Ты понимаешь, что, может, завтра умрешь и хотел хотя бы покурить!
Лёша: У меня [НА РАБОТЕ] команда из России и Испании. Они сразу создали чат для украинских сотрудников. Директор говорил, не мог поверить, что такое наступило. Он распорядился, чтобы всем сотрудникам сразу за несколько месяцев вперед зарплату выдали, пока можно было деньги снимать.
В первые дни войны люди были очень организованные. Привозили хлеб — никто не брал себе весь, максимум по 2, и передавали назад. Потом начался хаос. Когда выключили электричество, были разграблены все магазины, разворочено и раскидано все, огромные продуктовые были сожжены. По некоторым будто специально пытались попасть.
Ты не знал, что происходит в соседнем районе. Ты даже не знал, что происходит на соседней улице, потому что у тебя нет средств связи. Единственными источниками информации у нас были очередь за водой и радио в машине, когда его не глушили русские. Мы слушали новости и слышали песни Шуры или Пугачевой, я песни Шуры [теперь] как никогда буду ненавидеть. Воздушная тревога была в городе, пока не выключили электричество. Потом уже ты узнавал, что тебя обстреливают.
Лия: Я услышала: «Огромная радость, в Мариуполе открылся зеленый коридор». За полчаса до этого пришла SMS: «Каждый вышедший из города добровольно останется живым». Россияне иногда включали мобильную связь, чтобы отправить SMS с номера 777. С этого же номера приходили сообщения: «Украинский солдат, сдавайся, выходи на трассу».
Открываю дверь [дома] и говорю: «Зеленый коридор из Мариуполя открылся». Слышим свист, и в этот момент прилетает в наш летний дом. Машина приняла на себя ударную волну, она в хлам. Мама была ближе всех к взрыву, она в этот момент нагибалась, чтобы сложить вещи в сумку, все осколки пролетели над ней. Прилетает еще один снаряд. Рядом стояла соседка, ей осколок прилетел — рассекло голову, ослепла на один глаз, но жива.
[Ночью] я лежала в подвале и про себя говорила: «Пожалуйста, можно мы умрем быстро». Лёша сказал, что нужно купить машину или просить кого-то увезти нас, мы такие: «У тебя дед сбежал из Освенцима. Точно что-то получится!». Ливают, от того, что тебя обстреливают.
Лёша: Все обстреливают, ты бегаешь, стучишься в каждые ворота, где видишь машину. Я семей 50 обошел, все смеялись: «Кто тебе сейчас машину продаст?». Пришел мужик, у него 2 было. Я говорю: «Ланос за что продашь?». Он сначала говорил, что не продаст, а потом сказал, что продаст за 4 000 долларов. Мы сторговались за 3 500.
Люди стояли на дороге, бабушки голосовали, по 200 гривен [в руках] держали. Мимо проезжаешь, такой скотиной себя чувствуешь. Думаешь: «Как их разместить?». И понимаешь, что совсем никак. Отъехали на 20 километров от Мариуполя, а навстречу уже автомобили военные с Z, машины российской полиции, ДНРовские номера. На первом блокпосту вывели, в подвал отвели с автоматами. Меня полностью раздели, искали татуировки, синяки от прикладов [на плече, при отдаче во время стрельбы]. Я показывал российский паспорт — им вообще пофиг.
Мы выехали из оккупации, [на украинском блокпосту] я показываю свой паспорт российский и загран. Мне так стрёмно. Чувак такой поржал надо мной: «Да не парься. Ты че гонишь». [Вообще, ] у меня ни разу не было случая в Украине с русским языком и красным паспортом, чтобы мне сказали что-то обидное.
Лия: Больше всего негативных эмоций у меня было, когда я увидела российских военных. Их как будто выпустили из тюрьмы и сказали: «Фас!». Такое быдло. Они отвратительные, все немытые, ухмыляются. Лица тупые, глаза тупые. Меня очень «порадовал» чувак, который пытался узнать, есть ли у нас наркотики и алкоголь. Он сказал: «Нам просто очень надо».
Мы изначально решили, что поедем в Берлин. У папы случился инфаркт. Он с нами. Мама тоже с нами. Своих не бросаем. Даже кошка, на которую у Леши аллергия.
Лёша: Бля, для меня самое сложное было в оккупации — эта кошка, на которую у меня жутчайшая аллергия. Я просыпался от удушья. Надеялся, что если еда закончится, то коллективно решили бы эту кошку съесть.
Очень много поддержки от немцев чувствуем. Ребята просто дали свой домик, который они [обычно] сдают по 200 евро за ночь. Одесская подруга рекомендовала меня организатору выставки [современного украинского искусства «Захваченный дом»], я прислал работы, мне сказали: «Класс, берем!».
Будучи в душе больше украинцем, чем русским, я свою вину [всё равно] ощущаю. Травма — понимать, что государство, в котором ты родился и прожил 20 лет, такую жесть вытворяет, и это поддерживается народом. Человек, который стал военным, у него есть тысяча возможностей не разрушать дома и не убивать мирных людей: он может сдаться в плен, стрелять в землю, даже сесть в тюрьму, но единственное, что он выбирает — убивать.
Никто не относится плохо к россиянам, даже после всего, что происходило. Мы в Ужгороде по-русски говорили. Я даже смог страховку на машину оформить, показывая женщине российские права.
Россия столько боли принесла! Называть братским народом, а потом прийти и хладнокровно такое вытворять. Это просто ужас.
