Лишь бы не поймали, лишь бы не сдали

Мама была рада, что Мелитополь оккупирован. Мнение моей мамы построено на русской пропаганде: восемь лет, Америка, НАТО, нацисты… Я переругался с ней много раз.

До 2014 года мама ничего не говорила против Украины. Даже намека не было, что она была недовольна чем-то. У нас есть родственники с восточной части Украины, они после 2014‑го сказали, что во всем виноваты Украина и ВСУ. Мама полностью и безоговорочно стала верить родственникам, русской пропаганде и Путину больше, чем мне.

Я задавал вопросы, на которые она не могла нормально ответить. Спросил: а если бы Китай напал бы на Россию, начал бы делать все то, что делает Россия с Украиной — называть россиян «нацистами», оккупировать территории — как бы она вела себя при этом? Она не нашлась, что ответить, но все равно продолжает оставаться при своем мнении.

Я хотел выехать, но совесть не позволила оставить ее одну. Я говорил с ней на тему выезда, спорил много, она не хотела меня отпускать и не хотела никуда ехать.

В итоге я застрял здесь. Несмотря на мою позицию, она все равно любит меня и переживает за меня. Теперь разговариваю с ней только по бытовым вопросам.

Я чувствую себя, как в тюрьме. Друзей в городе осталось очень мало, где-то 10 человек. В городе вообще мало людей, очень многие выехали и продолжают выезжать.

Я думал, что оккупанты могут следить за перепиской, поэтому общался с [уехавшими] друзьями скрытно. Старался не описывать свое отношение к оккупантам и оккупации, просто общался о том, в порядке ли они, живы, здоровы ли.

Жить под оккупацией лично для меня — это постоянно думать: «Лишь бы не поймали», «Лишь бы не сдали». Я выхожу на улицу очень редко, чтобы не сталкиваться с оккупантами. Когда выхожу, стараюсь максимально не привлекать внимания.

На улицах города оккупанты очень многих проверяют, особенно водителей авто (как правило, ищут бывших военных и полицейских, также смотрят фотографии в телефонах, переписки, соцсети — СП).

Это как сидеть в заложниках у террористов. Тебе указывают, что делать и как жить, давят морально. Ты видишь, как людей уводят куда-то, потом видишь, что человек возвращается избитым и измотанным, а некоторые и не возвращаются.

Ты понимаешь, что очередь может дойти и до тебя. А что будет дальше — ты и сам не знаешь. Я постоянно сижу дома, и все, что могу — это работать. Работаю онлайн на двух работах.

Я соблюдаю правила безопасности, захожу через VPN. Приходится постоянно менять их, некоторые очень часто блокируют. Потом я понял, что оккупанты за мной не следят через телеграм, успокоился. Если бы следили, я бы точно оказался в подвале комендатуры.

Как-то я шел в частном секторе. На некоторых воротах были видны следы от пуль, одни ворота были помяты как бумага. Я не знаю, что произошло, но уверен, что так людей забирали на подвал.

В телеграме есть канал по пропавшим людям в городе, за украинскую позицию. В прошлом году я там увидел фото со своим другом. Сначала «орки» забрали его отца. Друг пришел к ним, спрашивал, где его отец — «орки» и его забрали, держали в плену долго.

Через какое-то время его и отца освободили. Не знаю, в каком он был состоянии, что с ним сейчас и где он, с ним нет связи. Искренне надеюсь, что он выехал с семьей и с ним все в порядке.

От месяца к месяцу ситуация менялась медленно в худшую сторону. Сначала запретили украинскую связь, начали вводить русские симки. Дальше начали отжимать предприятия, закрыли украинские банки, запретили гривны, начали вводить рубли.

Мелитополь был ярким и современным. Гордость нашего города — черешня, ее знают во всем мире. Много чего было связано с черешней: мороженое, напитки, торты, десерты, фонтан был покрашен под цвет черешни. Помню, был парад костюмов под черешню по главной улице в центре города.

И власти, и люди всеми силами старались делать так, чтобы город не был серым и скучным. Было много кафе, ресторанов, барбершопов, торговых центров — бизнес процветал. В парке Горького обновили фонтан. Многие люди стали там часто гулять, и я тоже. Теперь я совсем не выхожу гулять.

Раньше я часто ходил в кинотеатр «Победа». Сейчас там в основном крутят российские премьеры.

[В январе] на центральной площади коллаборанты снесли памятник Тарасу Шевченко. Вечером, когда начался комендантский час и никто не видит. На место памятника поставят какую-то стелу «воинской славы».

Заезжала певица Чичерина. На въезде в Мелитополь прикрепила табличку «Россия здесь навсегда». Позже партизаны эту табличку помяли.

Стали приезжать люди из России, переделывать магазины под себя. Лекарства — дороже, чем аквадискотека у Путина. Препарат от аритмии в Украине стоит где-то 1100 гривен, а в оккупации — 4000. Пластинка витамина С стоит в аптеке 160 рублей, это 128 гривен. При Украине он стоил 10 гривен.

Большинство протестантских церквей отжали. У нас была Мелитопольская Христианская Церковь, на площади [перед ней] коллаборанты срубили крест большой, он был, как двухэтажный дом.

Саму церковь русские переделали под себя. Теперь там просто тусуется молодежь, которая за Россию.

Торговые центры превратились в штабы «Единой России». Бывшее ПТУ превратилось в военную комендатуру с высоким забором, колючей проволокой и камерами на нем.

Вывески кафе «Львовские круассаны» больше нет, а кафе почему-то работает. В оккупации довольно много запретов, касающихся чего-то украинского. Они думают, что все украинское — это «нацистская символика». Например, украинские книги они считают «нацистскими», и их нужно убрать.

У нас в центре города есть библиотека. В прошлом году туда пришел коллаборант, начал изымать украинские учебники по истории, говорил, что это «нацистская» литература.

ВСУ знают свою работу и обязательно освободят Мелитополь. Когда Херсон освободили, я читал новости и улыбался. У меня внутри было ощущение маленькой победы.

Я не раз думал о том, что после освобождения Мелитополь будут обстреливать так же, как Херсон. Но я готов к этому — лучше под обстрелами, чем сидеть в заложниках у террористов.

И не только я, многие, кто ждет Украину в Мелитополе. Самая темная ночь всегда перед рассветом.

Все, что сейчас хочется — просто свободы. Освободиться от этого дерьма.