Текст публикации в Инстаграме
Я принялась делать патриотические татуировки в большом объеме, когда город уже находился в оккупации. Первую татуировку сделала 10 марта. Набила около десятка или двух. Там были и призрак Киева, и арбузы херсонские, и все, что можно было придумать. На тот момент казалось, что все скоро закончится и у нас будут красивые татуировки, которые будут выражать нашу позицию. Но все затянулось.
Первой татуировкой была надпись «Украинка» — моей лучшей подруге. Мы на тот момент жили вместе, и я только забрала свое оборудование из студии. Это было тяжело — моя студия находится в центре города, недалеко от базы «освободителей». Когда я пришла домой, думала, что не смогу ничего набить, у меня дрожали руки.
Эти татуировки стали опасны для жизни. Ко мне стали приходить люди и просить [их] перекрыть. В первый раз пришла девочка, она почти дрожала. Сказала, что очень хочет уехать из города. У нее была небольшая надпись на руке, просто на украинском языке, и она просила ее перекрыть.
Её знакомая видела, как русские солдаты вытащили парня из машины. Они его полностью раздели и отвели в непонятном направлении, его больше никто не видел. У парня был набит либо герб Украины, либо флаг. Для русских военных это нацистская татуировка.
Цвет нашего флага, герб, карта, надписи на украинском — для российских военных это все нацизм. Почему я должна перекрывать эти татуировки? Я на своей земле, а эти люди вообще здесь на некоторое время, и скоро они отсюда уйдут. Но если я этого не сделаю, человек может умереть. Мы прекрасно понимали, что происходит в подвалах. Что люди, возможно, оттуда не вернутся, их могут убить.
Сначала искали военных, служивших в АТО, тех, кто хоть когда-то держался за оружие. Их пытали, чтобы узнать информацию о наших военных. Я знаю о главе одного из поселков Херсонщины, которого пытали почти три месяца, считали, что он что-то знает, но он ничего не знал. В Херсоне таких ситуаций много. Впоследствии начали забирать в подвалы волонтеров.
У нас было очень много митингов в первое время. Особенно громких людей начали заставлять замолчать. Их похищали, с ними проводили «воспитательные беседы» с помощью пыток. Могли прийти домой, нацепить тебе мешок на голову и вывезти куда-нибудь.
Люди оттуда очень редко возвращаются. Это подвалы. Мы знаем их адреса, что там происходит. Сначала это было достаточно редко. Потом стало страшнее, но я продолжала свою деятельность. Я работала до момента, пока не уехала. [Боялась, что] ко мне сейчас придут и скажут: «Ну все, допрыгалась, пошли в подвал».
У нас в городе много блокпостов, и их выставляют тогда, когда им захочется. Я работала на дому. Однажды у меня были на сеансе девочка с парнем. В это время выставили блокпосты, и я увидела, что они начали нервничать. Оказалось, что они полицейские, и для них этот блокпост очень нехорош. Им надо переждать. А русские иногда ходят по домам и ищут полицейских. Я не могла выгнать людей, потому что понимала, что им это может стоить жизни. И самой подвергаться опасности было страшно. Но мы пересидели.
Несколько раз мне писали с пустых инстаграм-аккаунтов: «Мы знаем, где ты живешь, что ты делаешь». Я не могу сказать, что мне писали именно русские военные. Есть некоторые пропагандисты в городе. Я поняла, что нужно уезжать. В какой-то момент и расходные материалы начали заканчиваться. Никаких вариантов получить иглы для татуировки или краски у меня не было.
Мы с подругой решили, что ее татуировку «Украинка» нужно перекрыть. И тут уже не сработают никакие тоналки, как мне в комментариях до сих пор пишут. Дорога из Херсона в Одессу на тот момент у нас заняла почти 12 часов, и за это время никакая тоналка или консилер не устоят.
Мы остановились на том же цвете, на красном, потому что это для нас смелость, любовь и возможно даже ненависть. Перекрыть надпись абстракцией было довольно трудно, я потратила почти три часа. Но оно того стоило. На блокпостах её пропустили без вопросов.
Я записалась на очередь на выезд. Сказали, что выезд будет в лучшем случае через две недели. Но в этот же вечер мне позвонила девушка, которая занималась этим переездом. Сказала, что у меня есть два часа, я должна собрать чемодан, и мы уезжаем. Мне нужно было взять свои тату машинки, спрятать так, чтобы их не отобрали на блокпосте. Эта вещица интересная, вдруг понадобится, ну, этим пьяницам. У меня уже однажды спрашивали, что это такое хорошенькое.
Если в телефоне, не дай бог, будет поле с пшеницей, а сверху небо и ты посередине — это нацизм. Когда мы садились в машину, водитель переспросил нас, все ли все удалили [из телефона]. С соседнего сиденья я услышала: «А что, нужно было?». Мы этой девочке целым автобусом тогда начали удалять все, что видели.
Выехали из Херсона 20 апреля и ехали почти 7 часов по российским блокпостам. Эта цифра кажется ничтожной, потому что сейчас люди стоят по несколько суток. А еще я невероятно благодарна перевозчику, который нас вывозил, потому что было две ситуации, в которых мы могли бы остаться на той дороге.
Российским солдатам не понравилось, что люди просто стояли возле машины. Дорога была длинная, и люди выходили покурить. В какой-то момент военные пустили автоматную очередь по колесам, чтобы загнать людей в машины. Обращались с людьми, как со скотом.
Через полчаса, когда проезжали украинский блокпост, мы почти попали под обстрел. Российские военные обстреляли украинский блокпост. Но наш водитель решил немного нарушить правила дорожного движения и поехать по встречной полосе. Никто не пострадал.
Мы уже подъезжали к Одессе, там был обстрелянный бетонный забор, и на нем маленький мальчик писал: «Слава Украине». Я так запомнила эту картину! Когда в Одессе я вышла из автобуса, вдохнула воздух — поняла, что здесь я в защите.
Когда мы с подругой зашли в магазин, мы были, как дикари. Сейчас в Херсоне магазины практически не работают. Вместо «Сильпо» теперь какая-то русская фигня, вместо АТБ у нас АЦБ. Когда я выезжала из города, десяток куриных яиц стоил почти 200 гривен.
Херсон медленно умирает. Люди гибнут от голода. У многих нет возможности зарабатывать, а без денег ты ничего не купишь. Старики стоят на улицах с табличкой: «Помогите выжить». Они продают последнее, все, что у них дома есть. Иногда они приходят домой ни с чем, потому что у людей нечем платить. Они и хотели бы, но нечем. Это очень тяжело.
Сейчас я работаю в Германии и доначу ВСУ. Я мечтаю вернуться в Херсон, пусть и во временно оккупированный, просто хочется домой. Все же есть надежда, что скоро его вызволят и я поеду домой есть настоящие вкусные херсонские арбузы.
Мои родственники [в Херсоне] сейчас общаются так, как будто мы уже никогда не увидимся. Но они все равно очень ждут наших ребят. Они готовы пожертвовать всем, что у них есть. У них осталось не так много. Это буквально жилье и ничего больше, но они готовы. Они просто хотят домой, в Украину.
