Мама сделала для ВСУ тушенку, мы не ели ее даже в самый голодный день

Мы продали практически все украшения, технику из дома, дорогие нишевые ароматы, сумки, обувь. Продавали, чтобы дедушке памперсы купить и лекарства.

Денег не было от слова совсем, март мы прожили на 2000 гривен (на начало марта это примерно 7000 рублей, в конце — около 5700 рублей — СП). Русские выдавали свою гуманитарку. Люди сначала держались, но потом многие шли, данные свои сдавали, чтобы получить банку тушёнки. Мы туда не ходили, как бы голодно ни было.

С лекарствами было очень сложно, был бартер, одно лекарство меняли на другое. Например, есть какой-то препарат для печени, — у меня проблемы с печенью, — но я понимала, что проживу без них, а вот дедушке препараты для разжижения крови нужны каждый день. И я препарат для печени меняю на препарат для сердца, а потом меняю на препарат для крови.

Самое сложное — не было инсулина, дедушка на инсулине с 2003 года. Укол утром и вечером нужно делать. Это квест, который я никогда не забуду, я искала его повсюду. Люди, у которых он был, продавали один шприц по 200 гривен.

Летом со мной и с мужем произошло то, чего боялись все херсонцы: мы побывали в подвале. Мы проходили мимо отделения Промсвязьбанка, я достала телефон, что-то скроллила, выходит охрана: «Вы задержаны».

Мы: «А что, собственно, случилось?» — «Сейчас будет проверка документов». Нас заводят в отделение банка. Приезжают люди с автоматами, смотрят телефоны.

У мужа он был просто чистый, а я фотографировала много из окна. Мы жили высоко, я много снимала — я искренне люблю мой город. В общем, к этим фотографиям придрались, меня назвали наводчицей и нас повезли в подвал.

Везли, слава богу, без мешка на голове. Я видела, куда нас везут, и молила бога, чтобы не в подвал здания, где раньше была СБУ — там происходило все самое страшное. Мы были в другом подвале, это было здание административное — апелляционный суд.

Меня на допросе пытались склонить к тому, что я каким-то образом помогала ЗСУ, что я наводчица. Я говорю: «Неужели я, если бы помогала, не удалила бы все с телефона?».

К мужу применяли силу, били. У меня там истерика была сильнейшая, я орала, кричала. Меня же за мой телефон взяли, правильно? Пусть меня бьют, а не его.

[Российским военным] было по барабану, шуточки были типа: «Смотри раньше времени не откинься, следующая пойдешь». Спрашивали, есть ли у нас на подконтрольной [Украине] территории те, кому мы можем помогать, кто служит в СБУ и так далее. Понятное дело, такие люди есть, но мы говорили, что нет.

Я вспомнила все молитвы, которые знала, по памяти читала 90-й псалом. Моя вера в Бога — только она держала.

Кто-то [из военных сказал] сказал, что из-за таких, как мы, кто-то там в «ДНР» страдает. И тут нам помогло, что мой муж из Луганска. Я говорю: «Так, не надо мне тут рассказывать, у меня родственники живут в „ЛНР“».

Нас спросили, есть ли у нас паспорта русские. Мы говорим: «Вот как раз написали заявление». У них данных этих нет, они нам поверили на слово. Никуда мы не ходили, конечно.

После этого нас отпустили. Мы пробыли в подвале где-то шесть часов. Не помню, как дошли домой. Просто пешком дошли, не понимая ничего.

Я две недели сидела дома. Потом потихонечку начали выходить, но военные были везде. У меня несколько раз при виде того, как парковались Z-ки и из них выходили в полной амуниции военные, случилась паническая атака.

Мне просто закрыли рот. Телефон всегда был дома. Мы, украинцы, свободолюбивые, а тут за эти шесть‑восемь часов, что мы провели в подвале, это все забрали.

19 или 20 октября дедушка попал в больницу с ишемической атакой. Как раз 19 числа объявили, что правобережье будет эвакуироваться на левый берег. Я сходила к дедушкиному эндокринологу: «Как с инсулином?» — «Никак, мы все берем и уезжаем».

Потом дедушка звонит и говорит: «Наверно, надо ехать». Я говорю: «Куда ехать, мой золотой?» — «Тут нет инсулина». Ему сказали, мол, инсулин вы тут не найдете, а там есть.

В городе действительно инсулина уже не было. У нас запас оставался на неделю.

Я приехала в больницу. Мне сказали: «У вас есть два пути. Или дедушка едет сам, его определят в дом престарелых, или вы едете с ним». Я говорю: «Симки, которые нам продавали, не работают нигде. Получается, я с дедушкой не буду иметь связи?» — «Совершенно верно. Завтра в 8 утра катер, вперед».

Мы кидаем какие‑то вещи, едем к дедушке, собираем его вещи. И все. Сначала нас перевезли на тот берег, потом на автобусе в Джанкой, потом на поезде до Анапы.

Перед границей в автобус зашел человек: «Готовьтесь к фильтрации, чтобы не пропустить украинскую заразу в наш русский Крым». Но мы довольно легко прошли границу. Телефоны, ничего не смотрели.

Дедушка дорогу перенес очень сложно. Ему плохо было. У меня с собой капельки растительные были, я ему их капала.

Нас отвезли в поселок рядом с Анапой. Мы возле моря, живем по домикам, нас кормят, есть столовая. Денег, чтобы двигаться куда‑то дальше, нет.

Я очень хочу вернуться домой. Я верю, что найдется возможность уехать отсюда, через всю Россию, Европу, приехать назад в Украину. Это все дело стоит денег, которые раньше казались совершенно небольшими, но сейчас это огромная сумма для нас.

Я мечтала быть в своем городе, когда произойдет деоккупация. Мы покупали одноразовую посуду, чтобы кормить украинских военных. Мы понимали, что придут наши и их надо будет чем‑то накормить. Мама сделала тушенку, мы не ели ее даже в самые голодные времена.

Я плачу каждый день.