Текст публикации в Инстаграме
Мне звонит женщина и говорит, что у нее дочка вместе с бабушкой остались в Русской Лозовой. Это недалеко от Харькова. И просит, чтобы я вывезла оттуда их. Территория оккупирована полностью. В эти моменты нужно пресекать надежду. Ты не можешь ее дать, не можешь вывезти людей оттуда. Она [до войны] выехала отдохнуть к родителям в Польшу и не смогла вернуться. Дочка с бабушкой — в Русской Лозовой. Она мне звонит в слезах, голос дрожит — чтобы я вывезла их оттуда. Я говорю: «Я не могу это сделать». И потом, когда [село] уже освобождают, у меня есть адрес, я говорю [военным]: «Пожалуйста, посмотрите этот дом». Они сказали, что дом взорвали вместе с жильцами. В подвал была брошена граната, и там тела обнаружены.
Меня за это совесть не должна есть, потому что я знаю, что не смогла бы ничего сделать. Если бы я отправила туда своих волонтеров или поехала сама с кем-то, я бы просто умерла вместе с ними.
Звонит мальчик, говорит: «Настя, у меня мама не отвечает неделю. Я уже всех поднял. Не могу ее найти». А там [в Волчанске] оккупированная территория. Потом перезванивает, говорит: «Настя, ей удалось выбраться. Ей негде переночевать, она приедет в течение часа. Она в шоке полнейшем, в стрессе, еще и с собакой». С огромной овчаркой человек выезжал на машине. У нее опыт вождения — пара месяцев. Приезжает женщина. Линзы здоровенные. Руки трясутся. Собаку рвало почти на протяжении всего пути. Когда она выехала из дома, ей встретились русские. Отобрали все: воду, еду, документы, даже еду для собаки. Бензин, канистру — все. И отпустили. Говорят: «Можете ехать только на российскую территорию. Там вас примут, там все будет зашибись». У нее сын в Праге, и она понимает, что [тогда] к сыну никогда больше не попадет. За ней машина ехала с какими-то украинскими мужиками. Они (русские — Ю.К.) переключились на них, и она успела проскочить. Доехала до украинского блокпоста. Ее там накормили, напоили, дали корма для собаки, бензин. Я ее поселила у себя дома, другого места не было. Потом она еще за полтора дня добралась до Чехии — просто сумасшедшая.
Я почти с самого первого дня войны работала, мы фигачили как волонтеры, возили гуманитарную помощь. Мы вышли на начальников западной части Украинской железной дороги, потом на заместителя мэра Харькова, потом на мэра. Сначала была я и один еще мальчик. Я помню, мы [вдвоем] грузили огромные мешки с крупой, которые по 70, по 50 килограмм. Я через неделю просто сорвала себе поясницу в края. Холод, голод, ты не ешь по 3-4 дня и думаешь, как бы [перехватить] какую-то баночку кукурузы. Я все еще не могу наесться, кушаю и кушаю с мыслью, что сейчас могу поесть, а завтра, возможно, у меня еды не будет.
У нас была команда в Хмельницком, там бабушки и дедушки лепили вареники. Они огромными бидонами, ведрами передавали вареники, блинчики. Кто-то индюшатину, кто-то курей передаст. Мне передали 20 живых кур. Звонит проводница и говорит: «Настя, они меня задолбали. Они кудахчут на весь вагон».
В основном была цель — заполнить склады Харькова на случай блокады. Помимо складов у тебя есть бабушки и дедушки, люди с инвалидностью. Я принимала такие душераздирающие, страшные звонки. Люди не ели, у них нет лекарств, у кого-то эпилепсия, диабет. Аптеки все закрыты, потому что обстреливают каждую минуту.
В начале из Харькова шли абсолютно забитые поезда. Мы разгружали гуманитарку и загружали людей. Тысячи и тысячи. У нас здоровенный вокзал. Он забит был людьми, собаками, кошками и всем остальным. Это было кошмарно, потому что не всех брали. Сначала женщины и [маленькие] дети. Получалось так, что расставались семьи. Брат с сестрой не мог поехать. Ты сажаешь маму с ребенком на поезд, а ее сын остается на перроне. Люди оставляли чемоданы, все свои вещи, даже документы, чтобы посадить свою собаку.
Мы научились различать, когда летит мина, когда «Град», ракета. Я ездила на велосипеде в районы, в которые постоянно прилет был. [Однажды] я ехала и начали бить «Грады». «Грады» — они шуршат. Я слышу, что оно нарастает, и вижу, что начинает сыпать передо мной. Я понимаю, что нужно сваливать. А тогда еще дождь шел. Я перекидываю велосипед на другую сторону и на повороте поскальзываюсь и улетаю вместе с этим велосипедом. Лежу и думаю: «Так, ладно. Сейчас дошуршит, и я поеду». Сил вообще не было.
За эту войну я потеряла очень хороших знакомых и друзей, 4 человека. С одним из них мы жили рядом, я выгуливала с ним собаку. Очень много друзей, которые сейчас на линии фронта, на «нуле».
У меня мама изначально была очень пророссийская. Она смотрела очень много пропаганды. В 2014 году она все это оправдывала. А я всегда топила за Украину. Я жила некоторое время за границей и понимаю, что Украина — это офигенно. Это просто очень классная страна, в которую хочется возвращаться. 24 числа у моей мамы сразу был разрыв шаблона. Она абсолютно поменяла свои взгляды.
У меня есть много русских друзей. Реальных друзей, которые поддерживают на протяжении всей войны, пытаются донатить деньги. Я знаю, чем это чревато, что за это могут посадить. У меня друзья выходили на митинги в Екатеринбурге, в Питере, в Красноярске. Я им безумно благодарна.
Когда твои друзья, родственники раскиданы по всей Украине и по всему миру, ты остаешься один. Это психологически очень тяжело. И мне искренне жаль ребят, которые оказались вне своего дома. Они возвращаются, потому что просто хотят домой. Встретиться со всеми хочется. Посидеть, поговорить или просто помолчать даже. Влюбиться хочется капец. В войну тебе постоянно кажется, что ты можешь что-то не успеть. Сейчас люди живут как хотят и делают что хотят. Это реально классно.
