Текст публикации в Инстаграме
Моему району не повезло: с одной стороны у нас Россия, до которой 30 км, с другой — Луганская и Донецкая области. Мы оказались горячей точкой. У нас горели рынки, детские сады, школы, но самое страшное, горели жилые дома. Мне кажется, в моем районе нет такого дома, в который российская армия не попала бы хотя бы один раз.
В мой дом, чтобы вы понимали, было четыре попадания. Три случилось при мне и четвертый уже после того, как я уехала.
В моем доме сгорело два балкона на верхних этажах, несколько квартир, лопнули трубы, один из подъездов был полностью льдом охвачен: воду невозможно было перекрыть. Пропал свет, пропала вода, пропало отопление. У наших соседей выбило вообще все стекла. У нас выбило одно, у них выбило все. А на улице -10, а то и -20.
К нам не ехали спасатели, когда горели квартиры, они говорили: идут обстрелы, мы не поедем. Их тоже можно понять, но также можно было понять и людей, у которых жилье горело. Все пытались тушить своими силами. В те редкие моменты, когда воду включали, все старались ванны набрать и ведра, чтобы была хоть какая-то вода — на случай, если будет пожар.
Были случаи, когда люди стояли в очереди в супермаркет, и рядом с ними разрывался снаряд. Когда ракета прицельно попала в очередь, которая стояла за гумпомощью. Они знали, что там будут люди — и прицельно били по гражданским, которые пришли, чтобы с голода не умереть.
У меня генетическое заболевание — хрупкость костей. Я передвигаюсь исключительно на инвалидном кресле. Я сидела в коридоре, молилась, чтобы не было прямого попадания ракеты. С этого мой день начинался, этим заканчивался, а иногда и полночи приходилось сидеть: летали истребители. Я не знаю, смогу ли я теперь на самолетах летать. Когда я слышу похожий звук, у меня начинается паника. Звук я запомню, наверное, до конца дней.
Я понимаю, почему отключили лифты, но получается, что меня поставили перед ультиматумом: если меня один раз спускают, я живу в метро, где для меня вообще никаких условий нет.
Из города можно было выехать на машине, автобусе или поезде. В поезде люди ехали в проходах, на чемоданах, а некоторых заставляли выбросить чемоданы, чтобы вместить больше людей. Меня бы там затоптали. Чтобы уехать, я вышла на волонтеров. Но мне нужно было до них доехать. Такси не работает. Частники отказывались: «У вас там ад». Друг дал мне телефоны двух водителей. Они говорят, что сегодня заняты. Я начинаю рыдать, а я вообще человек, который не склонен к проявлению сильных эмоций. И я буду бесконечно благодарна водителю, который сказал: «Хорошо, я все-таки за вами приеду». Я спросила: «Какая цена вопроса?». Он сказал: «Нисколько. Если вы захотите меня отблагодарить, то вы можете это сделать». Меня надо было спустить с 9 этажа. Во мне 45 кг веса. Меня смог снести один парень, который сидел в подвале. А что делать лежащим людям, которые даже сидеть не могут?
С волонтерами мы ехали 20 часов. Водитель выбирал безопасный путь, но пока мы были близко к Харькову, на каждом блокпосту все боялись, что это русские и они нас расстреляют. Было много случаев, когда люди из Харькова пытались выехать и их расстреливали. Даже волонтерские машины, на которых было написано, что они везут детей. Российской армии просто на все плевать, им никого не жалко.
Притесняют ли русскоязычных харьковчан в Харькове? Нет! 90 процентов жителей Харьковской области говорят на русском, ни о каком притеснении никогда не шла речь. У нас все было хорошо. У нас проблемы начались, когда один сумасшедший дед решил, что он может посягнуть на другое суверенное государство. Я хочу, чтобы мою историю, историю Харькова услышало как можно больше людей. То, что переживает мой народ, такого не должно быть в 21 веке. Это дремучее Средневековье. Такого не должно происходить.
