Текст публикации в Инстаграме
Мои родственники, теперь уже бывшие, живут в Курске. У нас были очень хорошие отношения. Но война и их зомбированное сознание привели к тому, что их для меня больше не существует.
Когда мой сын погиб, я им позвонила, плакала. Тетя моя сказала: «Ну, а что? Наших тоже много погибло». Она не восприняла, что её внук погиб от российского снаряда.
Он был в «Кракене». Это военное подразделение, которое относится к Главному управлению разведки [Министерства обороны Украины]. Вначале [был] в автобате водителем, а потом перешел в штурмовую роту. Это те ребята, которые первыми идут в бой.
Я с Андреем поговорила 5 сентября по телефону. Он сказал: «Мам, ты не переживай. Мы сейчас не на боевых выездах». Он перед каждым выездом заезжал, я его благословляла.
8 числа мне звонит Андрея папа: «Ты дома? Выйди во двор». Сказал, что Андрей погиб. Я очень кричала, упала на землю. «Откуда ты знаешь?» — «Я был в морге, видел тело».
[12 сентября] мы приехали на кладбище, много военных было, может 100 человек. В какой-то момент начали лететь ракеты. Кто-то вскрикнул: «Лежать!», и мы все упали на землю.
Я в тот момент сказала: «Сыночек, я сейчас к тебе присоединюсь». Но всё затихло.
Потом мой знакомый, который в полиции работает, сказал, что две ракеты прилетели на территорию кладбища и не разорвались. Наверное, это Андрюша с ребятами нас защитили. Если бы ракеты разорвались, все, кто были на похоронах, погибли бы.
Мой сын ещё в 2014 году, когда 18 лет ему было, поехал [добровольцем] в Пески, Донецкую область. Без моего ведома. Приехал очень повзрослевший, гордился.
Я понимала, что если [полномасштабная] война начнется, мой ребенок возьмет оружие и пойдет на защиту нашего государства. Так и произошло.
А мой двоюродный брат, бизнесмен Роман Алёхин, — спонсор российской армии. Постоянно какие-то у него сборы [денег на войну]. У него телеграм-канал «Курский правдоруб». Считает, что говорит правду.
Он мне прислал информацию о американских биолабораториях на территории Харьковской онкологической больницы (Харьковский областной центр онкологии — СП). Там советской постройки здание, ремонт не делался миллионы лет. Как я ни объясняла, что это всё неправда, никто не слышал.
Я не могу этого принять. Это не тот слой населения, которому легко что-то внушить, это думающие люди. У сестры ансамбль [казачьей] песни «Верея». А у брата своё производство ортопедических протезов.
У нас летают самолеты, дом весь шатает, а сестра говорит: «Так это ж ваши вас бомбят». При этом её муж сказал: «Я искренне прошу у всех украинцев прощения за всё, что делает Россия».
[До войны] ко мне обратилась клиентка [из России], чтобы получить помощь [адвоката] на территории Украины. Мы продолжаем с ней [работать].
Для адвоката не существует различий цвета кожи, языковых моментов, вероисповеданий. Если мы можем что-то сделать, чтоб защитить в рамках национального законодательства, мы это будем делать.
Когда у меня горе случилось с сыном, она меня очень поддерживала. Они с мужем не поддались на пропаганду.
[Но] людей, которые совершили военные преступления на территории Украины, я не буду защищать. Если человек принял решение сотрудничать с оккупационной властью, помогать тоже не буду. Тут адвокат бессилен, потому что клиент сам совершает умышленное противоправное деяние.
Как адвокат я считаю, что наказание должно быть предусмотрено нормами международного законодательства. Но как мать, потерявшая единственного сына, [я считаю], дабы жители той страны поняли, что мы чувствуем, они должны прожить то, что прожили мы.
Непонятно, поймут ли они. Средства массовой информации показывают, что жены, матери [там] беспокоятся о выплатах. Большинство так воспринимают гибель членов своих семей.
Когда Андрюши не стало, жизнь утратила смысл. Поначалу мне просто хотелось ехать к нему на кладбище, лечь на могилу и не вставать.
Я опору нашла в поддержке его подразделения. Организовала сбор денег, мы собрали 280 тысяч гривен (около 7000 долларов). Купила им две машины, тепловизор, теплоноски, металлических тарелок, кружек, ложек, три прицела с ночным видением.
Этот Новый год для меня был пыткой. Когда мне присылали поздравления, я даже ответить не могла. Мы всегда ездили с сыном выбирать ёлку, потом мы её вдвоем 8 марта выбрасывали, традиция у нас была.
Впереди первый мой день рождения без сына. Я понимаю, что опять будет то же самое: мне будут звонить, поздравлять, а праздники уже ушли из моей жизни.
