Текст публикации в Инстаграме
Мама сказала, что я предательница, изменница родины. Она мне желала умереть тут (в Украине — СП) от рук фашистов. После 24 февраля я написала маме, что ее пожелание может сбыться, только умру я не от рук выдуманных фашистов из ее фантазий, а от вполне реальных — российских фашистов. У меня сейчас не осталось контактов с Россией практически никаких. Это мой выбор: вот так радикально, даже с родителями, я расцениваю это как предательство. Они не верят собственной дочери, [которую] бомбят в Киеве.
В метро мы ночевали с 24 февраля до начала апреля. Первые два дня были очень суетливыми, хаотичными, нам казалось, что вот прямо сейчас к нам спустятся оккупанты. Потом начали понемногу обживаться: принесли карематы, спальники, у нас была колонка, ноутбук.
Первые две недели на станции было человек 150-200.
Потом подогнали вагон, туда переместили женщин и детей, потому что в вагоне было теплее, а на самой платформе достаточно холодно. Мы организовались играть в настольные игры по вечерам. Прямо знали, что в 20:00 у нас партия. Создали чатик для тех, кто укрывался на этой станции. И даже проводили чайные церемонии.
У меня российский паспорт. А в метро проверяли документы каждый раз. Я поначалу переживала очень. Потом стала там местной звездой, меня уже все знали, я там была одна такая. Полицейские на входе сочувствовали мне. Иногда шутя спрашивали, не хочу ли я в Россию вернуться? Я говорю: «Нет, мне там будет не очень». Они шутили, говорили: «Смотри, схема верняк. Рассказываешь, где находится Бандера, и ты — герой России».
Про волонтерское движение Repair Together я узнала от своей подруги. Написала организаторам, поставив в известность, что у меня российский паспорт. Если для кого-то это проблема, я это спокойно приму. Мне ответили: «Это не проблема, если вы хотите помогать нам». Мы сели в автобус и поехали на разборы завалов.
Приезжаем мы, как правило, на два дня. Нам дают инструменты: лопаты, грабли. Чаще всего мы выносим кирпичи, целые оставляем, битое выносим. Нас кормят, ночуем там же в селе. В среднем волонтеров собирается 200 человек. За поездку можно разобрать семь-восемь домов.
У нас есть правила, [в том числе] про безопасность. Я так понимаю, мины они (российские военные — СП) распихивали везде. Нас предупреждают, что есть определенный пятачок земли, где точно разминировано, и на нем мы работаем. Несчастных случаев за эти поездки не было, но части снарядов мы находили.
Первый раз я разгребала завалы в Лукашовке (село в Черниговской области — СП). Там где-то 50/50 сохранилось. Судя по всем этим разрушенным домам, какой-то адекватной логики обстрелов не было. Два дома могут быть расстрелянные вщент (полностью — укр., СП), а следующий — целый.
В центре села — церковь Московского патриархата (Вознесенская — СП). Для местных это реликвия, они это здание берегли, церковь пережила оккупацию немцев. Российские оккупанты в церкви сделали свой штаб: жарили там шашлыки, рядом с церковью стояла техника их спаленная.
Есть местные, которые помнят немецкую оккупацию — они говорят, что тогда было лучше. Если немцы приходили в какой-то двор забирать курей, яйца, то оставляли местным половину. А тут рассказывали, что могли прийти и пострелять просто всех кур, не забрать, а просто пострелять.
В соседнем селе Ягодное мы помогали с ремонтом. Дома стоят, с ними все нормально, но где-то дыра в крыше от обстрела, где-то стену повредило. Мы самоорганизовались, скинулись и те дома, которые уже начали, решили довести до состояния поклейки обоев, покраски потолка, чтобы все было красиво и закончено.
В Ягодном мы познакомились с дядей Мишей, мы его называем Сонечко (солнышко — укр., СП), уж очень он позитивный. Его дом на краю села. У него во дворе живого места нет. Стреляли в курятник, в дом, потому что вдоль стены дома идет труба, покрашенная в сине-желтый цвет. Он с такой любовью рассказывает о своем селе, доме, как они его строили. Видно, что в этом вся его жизнь.
Он во время оккупации был в подвале в Ягодном (речь идет о подвале местной школы, где 26 дней российские военные держали жителей села — СП). Говорит, было тяжело, кто-то умер, кого-то расстреляли.
Недавно наша команда взяла новый дом делать ремонт. Там я познакомилась с пани Марией. Во время оккупации Ягодного у нее российские солдаты убили сына. Застрелили в доме, она это все видела. Сказал, что он в своем доме и не будет им подчиняться — они его застрелили. Она была рада, что мы приехали, накормила нас, смеялась. Но видно, что у нее такая боль…
Когда разбираешь завалы, абстрагируешься от того, по какой причине ты вообще сюда приехал. Словно просто что-то произошло с домом, я разбираю кирпичи. Но когда ты находишь кружку побитую, кусок обгоревшего ковра на полу, понимаешь, что здесь был дом, в котором был ковер на кухне, были чашки, какие-то скульптуры котиков, часы. Здесь был хороший дом, в котором была жизнь, люди вкладывались в него. Будто разбираешь осколки чьей-то жизни.
Организация, от которой я езжу, каждое воскресенье привозит в села исполнителей или стендаперов. Я попала на концерт Onuka (украинская исполнительница — СП). Местным очень важно, чтоб о них говорили и не забывали. А такой движ помогает держать в фокусе внимания проблему людей, начиная от гуманитарки, заканчивая восстановлением домов. Казалось бы, какая Onuka — война идет, людей убивают, но местные жители сами приходят на такие мероприятия, там вечно очень много детей.
Киев и Украина стали моим домом. Когда были массовые обстрелы, звучали постоянные тревоги, я сидела в метро на холодном полу и понимала, что я сейчас не хочу нигде в другом месте переживать эту войну. Потому что это мой дом, я безумно люблю Украину, Киев. У меня было много возможностей выехать за границу, но я не знала, когда смогу вернуться в Украину, а для меня это катастрофично. Так что, если по мне прилетит ракета или меня застрелят, я хотя бы умру у себя дома. На своих условиях.
