Текст публикации в Инстаграме
С 20 на 21 число мне приснился сон, что я в своем доме, что бомбы будут падать перед окнами. На следующий день я пришла на работу, сказала: «А вдруг начнется через несколько дней война?». [Коллеги] посмеялись: «Не нагнетайте, Елена Павловна. Такого не может быть». А 24 числа в 5 утра я проснулась от очень громкого взрыва.
Я понимала, что надо бежать. Начала собирать документы, альбомы с фотографиями моих покойных родителей, альбомы моей молодости, альбомы, где я с дочкой с маленькой. Для меня это было самым ценным на тот момент.
На секунду захотелось присесть. Было впечатление, что я прощаюсь с домом. Потом резко глухой звук. Это было полседьмого утра где-то. Миллионы осколков посыпались на меня. Я очень четко помню, как время замедлилось.
Я в третьем подъезде жила, ракета разорвалась возле первого. Окно вылетело и от стены отскочило, привалило меня этим стеклом. У меня в квартире была мощная железная дверь — вылетела с коробом. Удар был такой силы, что посрывало смесители [в ванной].
У меня очень четко работали мозги. Я подумала, что не готова еще умереть. Позвонила близким, что меня ранило, я жива. Был такой всплеск адреналина, что до вечера я не чувствовала боли. Делала движения на автомате.
Кровь залила лицо. Речь не шла о бинтах, это бы не остановило [кровь]. Брала все подряд [из шкафа]. Я перед Новым годом купила рубашку белоснежную, хотела одеть ее к детям на утренник, эта рубашка попалась первая под руки. Вещи не подлежат восстановлению: [все] в крови.
Нельзя сказать, что я человек глубоко верующий, но у меня в этой комнатке стояли иконочки и лежал ангелок, вырезанный из дерева. Иконы попадали, но остались целые.
Я долго не могла найти один ботинок. Я живу на втором [этаже], он оказался на лестничной клетке, ближе к третьему этажу, его просто выбросило волной.
У меня есть хороший знакомый, он должен был меня забрать. Вышла на улицу, увидела, что там хаос творится. Стали подъезжать первые скорые помощи. Это было похоже на конец света.
Я подошла к скорой помощи, под бровью у меня рана, торчал кусок стекла. Мне вытащили стекло, обработали перекисью, говорят: «Вам надо в больницу». Я говорю: «Не поеду, есть люди тяжелые».
Приехал мой знакомый на машине. Увидел, что медики носят людей: «Если ты можешь подождать, я помогу».
Я увидела, что идут три корреспондента. Говорю: «Ребята, вы с какой газеты, откуда?». Один говорит: «USA». Я поняла, что это иностранные журналисты, которые возвращались с Донбасса через Чугуев. Когда началась [полномасштабная] война, они волей случая оказались там первые.
Вольфганг Шван (фотограф агентства Anadolu Ajansi — СП) сделал мое фото, которое облетело весь мир потом. Когда делали фото, мне было настолько все равно.
Доктор [в больнице] сказал: «Можно сказать, вам повезло», потому что у меня отметили только сотрясение мозга и сильную контузию. Медсестрой была родительница моего ученика из детского сада. Она меня отвела на другое крыло в больнице. Тут были комфортные палаты для участников Великой Отечественной войны.
Я уже понимала, что с глазом что-то не то. Мутно все видно, под углом, как калейдоскоп какой-то. Было впечатление, как кусочками видишь. Но офтальмолога в клинике не было.
В больнице сказали, что мне нужно остаться под наблюдением. Я попросила [знакомого] увезти меня подальше, потому что везде громыхало, а его дом находился за городом около леса. Под свою ответственность меня отпустили [из больницы].
Только вышли из больницы, подошли [иностранные] корреспонденты. Я сказала [в интервью]: «Нам надо быть сильными. Я буду делать все, чтобы помочь Украине. Не важно, что я женщина и что мне 50. Я под Путиным никогда не буду».
Сделали сладенький репортаж: что мы не ждали войну, что хотим мир. А то, что я под Путиным не буду, вырезали. Я была в шоке, не понимала, как так можно.
У меня неделю выходила из глаза со слезами грязь, сукровица. Если б не антибиотики, я бы не выжила. Офтальмологическую помощь получить было нереально, потому что Харьков обстреливался. Выехать было невозможно.
18 марта договорились, что меня довезет до вокзала один человек. Он держал магазины, два раза в неделю окольными путями выбирался в Харьков, чтобы купить продукты.
Я оказалась в Днепре. За несколько дней прошла три клиники, но мне сказали, что помочь не могут.
Посмотрели меня на всех аппаратах, говорят: «Тут сетчатка разорвана, и это очень серьезная операция, мы такие не делаем».
Британская газета «The Mail on Sunday» одной из первых опубликовала мое фото. Мне было физически и эмоционально плохо, но вышло так, что я им первым и единственным на тот момент дала интервью. Они с того дня стали мне помогать.
Они нашли клинику [в Польше], арендовали мне жилье. До границы меня довезли волонтеры, а там уже ждали журналисты газеты. Я очень благодарна всем, кто был со мной в нелегкие моменты и тем, кто помогает убежавшим от войны.
Три операции я перенесла в Польше. Сохранили мне эстетичность глаза. Последняя операция — в середине января в Лондоне. Есть возможность остаться там жить. Но я не могу. Я хочу в Украину. Если мне хотя бы частично вернут зрение, я хочу жить полноценной жизнью, работать, находиться на своей земле.
Я нашла [в Польше] волонтерский центр для детей из Украины. Педагоги из Польши рисовали с детьми. Я была посредником, потому что на украинском языке разговариваю.
Американская художница Женя Гершман написала мой портрет «Первое лицо войны». Когда его продали на аукционе за 100 тысяч долларов, она позвонила, говорит: «Я вам перечислю деньги, вы ж без жилья, вам надо все начинать с нуля».
Я сказала: «Нет, все в помощь Украине». Женя обратилась к украинскому «Красному кресту», была закуплена амуниция для наших ребят: бронежилеты, каски. Я понимала, что хоть чью-то жизнь спасла.
С этой художницей мы стали очень близкими людьми. Она написала еще один мой портрет, и сейчас готова его отдать на аукцион.
Она мне нашла психолога по посттравматическим синдромам. Она из России, Настя. Мы раз в неделю встречаемся онлайн. Это одна из ведущих специалисток в этой отрасли, работает со мной бесплатно. Я благодарна за это.
То, что я осталась жива, — не зря. На мои плечи ложится большая ответственность. Коль меня уже знали как лицо войны в Украине, то я являюсь лицом Украины в мире.
В ноябре в Варшаве проходил огромный аукцион картин украинских художников. Кроме выставки картин была фотовыставка. [Там был] Вольфганг Шван, который сделал мое фото. То фото сыграло большую роль в его жизни, он стал всемирно известным. Приятно было с ним пообщаться и понять, что наша встреча тогда изменила мою и его жизни на 180 градусов.
Когда закончится война и он приедет в Украину, мы обязательно сфотографируемся. Чтобы лицо войны стало лицом мира.
В сентябре я практически на месяц ездила в Украину, к дочке. Когда переехала через границу, [прижалась] руками к земле, говорю: «Господи, я тут!». Я бы обязательно осталась, но у меня в глазу стоит силиконовое масло. Его надо убрать, иначе [будет] бельмо на глазу.
У меня мама русская, во мне течет русская кровь.
По большому счету мы все смешаны. За что? Для чего? Для удовлетворения амбиций царя одного?
По большому счету, мой дом — вся Украина. Я могу жить в любом городе. Я себя буду чувствовать дома, даже если не вернусь в свою квартиру.
Внешне не только я, а еще очень много людей в Украине стали старше на десять лет. Это выражение лица, печать войны, очень у многих. Надеюсь, когда будет мир, мы эти десять лет откатим назад, и улыбки вернутся, морщинки разгладятся.
