Текст публикации в Инстаграме
После начала войны я помогал раненым в госпитале. Я не знал, уезжать или оставаться. Уехать через Европу я не мог: визы не было, все наличные деньги я отдал ЗСУ. Я не военный человек, у меня и зрение плохое, но я хотел делать что-то полезное. Пошел в госпиталь. Там можно приносить пользу, какашки убирать, мочу выносить.
Я сразу сообщил главному координатору, что я русский, я не розмовляю. Он сказал: «Ничего страшного, у меня самого родственники в России».
До этого я уже был две недели волонтером в госпитале в Мьянме, у меня был небольшой опыт ухода за больными. Но первое посещение больницы в Украине было для меня шоком. В Мьянме было гораздо легче, там я понимал, что мы боремся с обычными болезнями. Это понятно. А как можно реагировать на то, что людей бомбила моя же страна, и теперь они лежат со страшными увечьями?
Там я первый раз увидел человека в контузии. Он лежал с расколотой головой, зашитой скобами, и моментально забывал все. Говорил: «Штаны мне отдай, я пошел до дому». Я говорю: «Нельзя до дому». И так несколько часов. Сидишь просто и его останавливаешь, успокаиваешь.
Я занимался исключительно тяжелыми ранеными. Людьми с травмами головы, с трахеостомами, без сознания. Их нужно было протирать, сливать мочеприемники, кормить.
Хотелось бы, чтобы этого опыта у меня не было. Чтобы я не знал, как чистить трахеостому, вообще не хочу знать, что такое трахеостома. Я дизайнер, я хотел делать сайты, приложения, путешествовать. Я хотел бы помогать людям и животным, но никак не сидеть и смотреть, что люди умирают от того, что граждане моей страны запускают ракеты.
Конфликт из‑за моего гражданства у меня был только однажды. Волонтеры-украинцы, которые меня знали, шутили надо мной: «А ну-ка кажи: „паляниця, Укрзалізниця“». Для нас это была обычная вещь, ничего такого. Но в одну из смен пришел новый волонтер, понял, что я из России, и ушел кому-то звонить.
Через час пришли военные с автоматами и говорят: «У вас тут шпиона поймали». Я сразу понял, что это обо мне. «Подождите, мочу солью», — говорю. Я принес им свой [украинский] вид на жительство, сказал, что, естественно, я против вторжения и поэтому пришел сюда помогать. Я гражданин России, но я гражданство не выбирал. Как я могу быть шпионом, если меня самого начали бомбить 24 февраля?
Меня попросили уйти, пока идет разбирательство. Вечером того же дня координаторы волонтеров обзвонили всех, с кем я работал, и все за меня поручились. Меня попросили вернуться обратно на следующий день, а того, кто меня шпионом назвал, отстранили. Русского оставили, а украинца отстранили.
До войны я спокойно проехал пол-Украины, разговаривал на русском. У меня куча друзей-украинцев в Одессе, Харькове, Киеве, Запорожье. В Украине есть закон, что обслуживание должно вестись только на украинском языке, но все спокойно переходили на русский, если знали язык.
Я не могу называть себя украинцем, но и русским тоже не хочу. Я вырос в Сибири, а отец у меня украинец. Потом я уехал из России и два года живу в Грузии. Я говорю на русском, английском, знаю немного грузинский и украинский. Я не верю в братскость народов, я прекрасно понимаю, что русские и украинцы — абсолютно разные люди.
Одним из поводов для оправдания войны было то, что они защищают русский народ. Но я много раз просыпался от бомбежки. Мне повезло, что в нас ничего не попало. А кому-то не повезло.
Наши говорят, бомбят только военные объекты. Если ты слышишь, как летят ракеты над твоим домом, ты не думаешь, в военный объект она летит или нет. Когда в 6 утра 24 февраля нас начали бомбить, я написал матери и жене сообщения, что их люблю. Сейчас вспоминаю и слезы наворачиваются.
У меня до сих пор ПТСР. 16 мая я уехал в Грузию, здесь меня ждала жена. Грузины очень любят фейерверки, а я от каждого подскакиваю, у меня сердце чуть не останавливается.
Однажды мы уже засыпали и прямо под окном бахнул фейерверк. Первая мысль — нас бомбят, ракета попала в соседний дом. Я вцепился в жену, начал судорожно думать, что надо прятаться. Когда пришел в себя, понял, что я уже уехал, тут безопасно. А там-то все это не кончается и люди до сих пор просыпаются от бомбежек.
Каждый раз я читаю новости и думаю: хоть бы это не кто-то из моих родственников. Естественно, в первую очередь я переживаю за них. Но я не хочу читать о гибели любых мирных людей и военных тоже. На них никто не должен был нападать. Это вина нашего государства, нашего диктатора и нас как общества.
Мы с женой живем войной, хоть и в другой стране. Собираем продукты, гуманитарку, в инстаграме пытаемся собирать деньги, передаем в Emigration for Action, которые покупают медикаменты для беженцев. Ходим на эмигрантские митинги.
У нас нет никаких планов, мы чекаємо на перемогу. Со словом «планирование» теперь вообще все очень сложно получается. Никто же не планировал в войне пожить.
Хотелось бы, чтобы Путин попал за решетку и в Гаагу, у меня к нему слишком много вопросов. Суд над ним будет лучшим сериалом, я бы посмотрел все заседания, все расследования. Но, боюсь, этого не будет.
