Расшифровка
КА: Катя Александер
ИМ: Ирина Маковецкая
КА: Никто вас, как профессионалку, не готовил к тому, что начнется война и придется работать с людьми, которые прожили ее или проживают прямо сейчас. Как вы адаптировались профессионально? Что экстренно пришлось изучать, чтобы помочь людям? Где вы искали информацию, есть ли она или пришлось с нуля пытаться самой придумывать как адаптировать сессии к военному времени?
ИМ: Вы правы, никто меня не готовил к тому, что придётся работать с людьми, которые проживают войну. Но меня готовили к тому, чтобы работать с людьми, которые проживают горе, утрату, потерю опор и крушение ценностей, переосмысление всей жизни. Просто пришлось это все составить в один пазл и масштабировать. Из явных «повышений квалификации» – приходится находить все возможные материалы по работе с сексуальным насилием во время войны. Помогает опыт коллег с Донбаса, Северного Кавказа. С миру по нитке собираем.
КА: Многие из тех, кто смог уехать из зон военных действий, стыдятся жить дальше, чувствуют вину за то, что они выбрались, а другие – нет. Как вы работаете с теми, кому пришлось уехать?
ИМ: Чаще вину за возможность продолжать жить «нормально» испытывают те, кто и до войны был склонен себя линчевать за все грехи. Война мало привносит новых феноменов в терапию, но очень много подсвечивает уже имеющихся. Так что работаю как и раньше и напоминаю клиентам, что горе – не большой пирог, и от того, что они отхватят себе кусочек, меньше в мире его не станет. А вот радость – очень даже пирог, его надо преумножать.
КА: Как вы работаете с теми, кто прямо сейчас под обстрелами или в непосредственной близости от боевых действий? Какие методы вы используете в работе с ними?
ИМ: Если человек прямо под обстрелами – ему чаще не до терапии. Я с этими клиентами просто держу связь текстово, напоминаю им есть и пить, дышать, разминать руки и ноги, спать сколько получится. Но это в целом сейчас и есть основной метод работы – вглубь травмы не лезем, эмоции не ковыряем. Человек выстраивает для себя психологические защиты, замораживает чувства, это сейчас помогает ему выжить, я не в праве эти опоры рушить. Работаю с телесными симптомами и ощущениями, помогаю техническими какими-то советами вроде того, как справиться с паническими атаками или выйти из конфликта с родственниками.
КА: Вы писали в инстаграме про то, что один из больших вопросов в терапии сейчас – это как работать с тем, что не только война идет, но и происходит насилие. Расскажите подробнее про это и про то как вы думаете с этим работать
ИМ: Война – это глубочайший стресс. И для тех, кто никогда с этим не сталкивался, и для тех, кто уже столкнулся. Я даже не знаю, кому хуже. Есть люди, которые в 2014 бежали от Войны с востока Украины в центральные зоны, а теперь им снова приходится бежать. Мощнейшая встряска для психики. С другой стороны, насилие – тоже глубочайший стресс, тяжелейшее травмирующее событие. Получается, человек сразу на нескольких уровнях переживает жестокое нарушение границ – личных, физических, коллективных, территориальных. То есть, я работаю, грубо говоря, по старым протоколам, но учитывая, что травма в несколько раз усилена.
КА: Вы пишите в соцсетях разные памятки. Как на них реагируют читатели? Как вы решили их делать?
ИМ: Такие памятки в моей голове рождаются обычно под конец рабочего дня. У меня клиенты из разных стран, в разных ситуациях – кто-то выехал, кто-то остался, россияне, украинцы, разных возрастов и в разной степени знакомые с войной. Часто на сессиях рождается какая-то важная фраза, которая помогает клиенту именно в его ситуации. В конце дня я собираю их в одну памятку, получается сборник важного для большой группы людей. Реагируют по большей части хорошо, благодарят за ценные напоминания. Но везде есть люди, которые, знаете, как в маршрутке – им то дует, то душно. Найдут к чему придраться. Но они под каждым постом есть, не только под памятками.
КА: Расскажите про свою позицию по поводу важности вопросов феминизма в сегодняшних условиях
ИМ: Опять таки, война подсветила то, что уже было в мире и то, что уже было во мне. Я феминистка, я много работаю с женщинами, много делаю для того, чтобы женщины чувствовали в себе опору и право на любое своё проявление. И то, что сейчас происходит – насилие, ущемление прав, стереотипное мышление – не ново. Просто на это всё сейчас светит очень яркий софит. Горько, что такой ценой, но это заставляет людей менять точку зрения и помогать.
КА: Еще вы писали по поводу важности бытовых привычек и их трансформацию в условиях войны, расскажите про это
ИМ: Быт – это наша опора и стабильность во все времена. Наши привычки, вещи, которые нас окружают, ритуалы, которые мы себе создаём, ежедневная рутина. Когда большие опоры рушатся, остаются маленькие – загрузить стирку, умыться вечером пенкой, выпить чаю утром. Очень важно сохранять в себе ощущение хоть какой-то стабильности, иначе психика не выдерживает такого напряжения.
Вместе с этим я напоминаю подписчикам и клиентам всегда, что некоторые привычки могут сделать только хуже, если они в мирное время требовали определенных усилий. Сейчас все внутренние и внешние усилия направлены на выживание, на адаптацию, на то, чтобы просто, простите, не поехать головой. Если добавить сюда ежедневное чтение на другом языке или, например, сорок приседаний, это может только усугубить внутреннее состояние и отнять последний важный кусочек сил. Поэтому нужно наблюдать и аккуратно выбирать стабилизаторы и опоры.
КА: Как справляться украинцам с большим количеством агрессии от людей из России? Много ли людей с ней сталкиваются?
ИМ: Начиная с 24 февраля пятьдесят миллионов украинцев ежедневно сталкиваются с агрессией со стороны людей из России. Не думаю, что на этом фоне многие обращают внимание на комментарии в интернете. Люди привыкли к ботам, привыкли к неадекватным, сейчас это только поддерживает боевой дух. Через ненависть и русофобию, к сожалению, но на войне выбирать не приходится. Для тех, кого агрессия со стороны россиян задевает, я напоминаю, что это защитные механизмы разного спектра, и направлена эта агрессия на самом деле не на вас. Шульман хорошо и просто объяснила про идентификацию с агрессором: «Примкну к абъюзеру, чтобы мне не досталось».
КА: Острое отторжение всего российского и русского – это нормальная реакция сейчас. Как вы думаете, что будет происходить в этом плане дальше?
ИМ: Да, русофобия сейчас процветает и поддерживает силы и веру в скорую победу. К сожалению, войну не выиграть при большой любви и сострадании к противнику. Мне тяжело прогнозировать, я верю, что этот накал спадет, но прежнего отношения к россиянам и русской культуре уже не будет, это точно.
КА: Люди в Украине начинают привыкать и к обстрелам, и к сиренам. С одной стороны, это хорошо, это здоровая реакция – адаптироваться. С другой стороны, так можно потерять бдительность, притупляется восприимчивость. Как в таких условиях можно и не потерять связь с реальной угрозой и защитить свою психику?
ИМ: Как говорит мой супервизор: «Если ракета попадет – уже не больно, а если не попадёт, то даже приятно». Люди, которые находятся в непосредственной зоне боевых действий, не теряют бдительности, поверьте. У них просто нет такой возможности, звуки разрывающихся бомб или попадания снарядов в соседние дома – это не сирена, к ним практически невозможно адаптироваться и воспринимать спокойно. А люди, которые в относительно безопасных и освобожденных зонах сейчас, вряд ли могли бы обезопасить себя сильнее. Они могут не терять бдительность и каждый раз бежать в подвал – это риск быть заваленными. Могут не терять бдительность и бежать в коридор или ванную – но никакая двойная стена не спасет их от снаряда. Страшно такое говорить, но тут либо повезет, либо нет. Так что, в тех случаях, где сильнее себя уже не обезопасишь, лучше все-таки адаптироваться и дать себе хоть немного отдыха.
КА: Вы сами находитесь в Украине. Как вы работаете в таких условиях?
ИМ: Закрываю окна плотнее, чтобы сирены не мешали сессию вести… Шучу, конечно. Я проговорила с клиентами, что в любой момент кто-то из нас может отменить сессию безоплатно, если вдруг сирена, если прилетело что-то рядом, если просто очень тревожно и нет сил работать. Во многом тот факт, что я нахожусь в Украине, оказывается целительным. В том смысле, что мои слова приобретают больший вес как будто, вроде бы я говорю от лица украинцев. Клиентам из России важно слышать, что я не злюсь на них и не виню их, и это для них терапевтично. Клиентам, которые винят себя, что они не под обстрелами, я говорю: «Я здесь, с тобой, хотя в моей стране война. Твои проблемы не менее важные, я переживаю за тебя». Конечно, это работает не везде.
КА: Работа с теми, кого травмировала война и для вас очень травматична. Как вы справляетесь с этим?
ИМ: Нет, работа для меня не травматична. Война для нас с клиентами одинаково травматична, а работа – одинаково целительна. В профессиональном кругу это все знают, а для людей «с улицы» это сюрприз – но терапевт лечится об клиента. Это большая тема, не ко времени ее разворачивать. Просто скажу, что каждый выдох клиента, каждое его облегчение, каждое разрешение горевать помогает и мне тоже.
