— Давай честно, что с глазами? — Сын, у тебя их нет

В одном из припасов сработала самоликвидация. Сдетонировал один, из‑за чего сдетонировали все 84 боеприпаса, которые находились от меня на расстоянии вытянутой руки.

Резкая темнота, звон в ушах, боли нет. В голове такое удивление. Пока находился в сознании, слова о помощи сказал. Мои ребята в тот момент находились от меня далеко, на безопасном расстоянии.

Меня поливали водой, я слабость почувствовал и холод очень сильный. Последнее, что успел сказать: «Мне холодно», — и потерял сознание. После этого через 10 дней пришел в сознание в Киеве.

Первые осознанные воспоминания: ко мне кто‑то подходит, берет за руку. Руки отца я помню очень четко, сразу понял, что батя рядом. «Сына, это батя, я рядом, все хорошо». Я попытался подняться, врачи меня резко уложили.

С любимой то же самое. Она меня за руку держала. Я понимал примерно, где она находится. Пальцем ткнул в себя, в нее — и пальцем показал на сердце. И она: «Ты меня любишь».

Я чувствовал, что у меня перебинтовано лицо и голова полностью. Не могу открыть рот. До такой степени обгорели губы, что они срослись вместе. Из‑за взрывной волны было поражение легких, ожоги слизистой. Сейчас не чувствую запахов абсолютно.

Я опытный в разминировании, понимал, чем грозят такие травмы. То, что поражение глаз было, я понимал изначально. Но то, что глаз у меня нет полностью, я не знал. Я шевелил ими. Там остались мышцы, и получается, я чувствую, как [будто] глаза шевелятся.

У меня была надежда, что меня разбинтуют, откроют глаза. Возможно, сейчас их нельзя открывать, потому что там какие‑то повреждения, либо там нужно сделать лазерную коррекцию, и зрение вернется.

Но когда я пришел в относительно стабильное состояние, меня потихонечку начали подготавливать, что зрения у меня не будет. Врачи мне этого прямо не говорили, уходили от ответа.

Я задал вопрос отцу: «Мы с тобой друг другу никогда не врали, давай честно, что с глазами?» — «Сын, у тебя их нет, тебе их удалили». — «Все, я понял». И мы эту тему закрыли, перевели резко разговор на другую тему. Я, без хвастовства, воспринял [эту новость] очень сильно. Без истерик, без паник.

В какой‑то момент пришло полное осознание, что жизнь такой, как раньше, уже не будет никогда. Какую бы технологию мы не привезли, так, как раньше, уже не будет.

Первое время снилось: я слепой, хожу на ощупь. Со сном проблемы огромные были. Пришлось таблетки снотворные пить, день с ночью я перепутал. У меня постоянно [была] темнота, когда солнце встает, я не вижу — график сбился.

Хотелось забуриться головой в подушку и никого не видеть, не слышать.

Я крайне редко выходил на эмоцию, когда находился с любимой рядышком. Все остальное время — беспорядочный поток мыслей: за мной теперь нужен уход и постоянный присмотр, я никогда теперь не стану полноценным, таким, как раньше.

Я теперь обуза. Любимая, которая заслуживает жить полноценной жизнью с полноценным молодым человеком, семью строить, теперь обрекла себя на жизнь со мной.

С этими мыслями не боролся, просто уставал от них и засыпал. Поспал, проснулся, вроде полегче. И это изо дня в день на протяжении не одного месяца.

Я даже не представлял, как выглядел со стороны, какие эмоции испытывают любимая и отец. Я ставил себя на их место, и мне так моторошно (укр. «страшно, жутко» — СП) на душе становилось.

Я [любимой] говорю: «Тебе не страшно смотреть на это все?». — «Нет, я наоборот жду, когда мне уже разрешат тебя поцеловать».

Я пытался не подпускать ее к себе и не давать ей выбора, оставаться со мной или нет. Я не хотел, чтобы она себя этим обременяла. Я понимал, что ей отпустить меня будет тяжело, но не тяжелее, чем прожить со мной оставшуюся жизнь.

Она все равно рядом, все равно приходила. Потом со мной поговорил один человек очень близкий и сказал: «Не будь эгоистом. Уважай мнение и решение близких тебе людей».

До меня эти слова очень хорошо дошли. Я в этот же день задал ей несколько вопросов. Не интересовало, что она ответит. Интересовало, с какой интонацией она это скажет.

Хотел услышать полную уверенность. Эти нотки от любимого человека чувствуешь сразу. Все получилось так, как я и хотел.

Я в больнице предложил ей стать моей женой, и она согласилась. Летом мы расписаться планируем.

Отец со мной жил [в больнице]. У нас две койки, он всегда рядом. И любимая. Открылась больница — она у меня, закрылась больница — она только уходит.

Мне с отцом никогда не скучно. Даже в этой ситуации шутки: я могу теперь перечистить тонну лука и не плакать. Или: сейчас отключения света такие — скоро буду учить ходить на ощупь.

Была проблема с тем, чтобы начать ходить. Атрофировались мышцы и координация потеряна. Потихоньку‑потихоньку мелкими шагами, опираясь на отца и на врача, первые шаги делал. Восстановился очень быстро.

Привычка визуализировать у меня не прошла.

Я как-то мозг перестроил, [теперь] у меня нет темноты постоянной, автоматически все в картинках.

Мы сняли квартиру [в Киеве], здесь я с января месяца. Я один раз пощупал, ногами потопал, представил, что где находится, запомнил, сам себе нарисовал, что какого цвета и какой формы, и все. Дальше все элементарно.

Я готовлю сам. Праздник новогодний — я готовил мясо по‑французски.

Пошел в спортзал. Первая тренировка, я мышечно понял, запомнил. Тренажер нащупал — все, дальше могу сам.

Я понял, что больше не смогу, как раньше, помогать другим. Я с этой эмоцией не мог справиться до тех пор, пока мы не сделали благотворительную организацию (фонд «Побачимо перемогу» — СП). Потом, когда пришла идея, мы ее буквально по щелчку пальца реализовали.

Я прошел 33 круга ада с больницей, документами, юридической помощью, реабилитациями. Мне все это пришлось узнавать самому. Сейчас хочу создать такую структуру, которая будет помогать каждому, кто в подобной проблеме, не только военному, но и гражданскому.

9 августа человек, который прожил на тот момент неполных 24 года, погиб. Остался жить самурай, у которого есть путь, и он его проходит достойно.