Текст публикации в Инстаграме
Когда родители развелись, мама меня отправила учиться в военный лицей. Я вообще не собирался строить военную карьеру, я хотел писать сценарии и снимать кино. Но мама сказала, что это не профессия, надо идти на инженера. В итоге я инженер, но последнее время все равно работал в кино. Уперся рогом и пошел в эту сферу.
В 2014 году мы с отцом очень мало виделись, не знаю, какие у него были взгляды, но ничего особенно пророссийского он никогда не говорил. Я считаю, что и сейчас идеологии нет у него никакой, он ее себе накрутил.
В 2016–2017-м годах у меня была злость очень сильная на отца, было обидно. Потом эта злость ушла, я это отпустил. Не хочу брать на себя за это ответственность. Сейчас я больше с него смеюсь, стебчик без злости.
22 февраля Путин подписал приказ о признании «ДНР» и «ЛНР», и я уже стопроцентно знал: это начало полномасштабного вторжения. Я отцу 22-го написал: «Ну что, будет замес. Ты готов? Пристегнись!».
24 февраля мама позвонила: «Сына, началось», я: «Понял, хорошо». Они начали на Киев идти, я подумал: «О, далеко не надо будет идти, все рядом, под рукой» — и пошел себе спокойно в армию. Я морально был полностью готов. Написал отцу: «Вы козлы». Он промолчал.
Чуть позже он написал: «Не бери в руки оружие, Киев сразу возьмут». В марте написал, что Украина долго не протянет, Зеленский уехал в Европу и нам хана. Я в этот момент был в лесу и записал ему видео: «Хожу, хожу — не могу найти русских, где-то они пропали. Можешь подсказать, а то непонятно?». Он промолчал.
Он всё своё: «Не воюй, у вас ничего не получится». Я ему всегда отвечаю: «Что-то я не вижу [ваших] результатов» или «Бать, у тебя по ходу деменция старческая начинается». Он пишет, мол, сейчас все поменяется. Но я вижу, что у него надежда на победу России гаснет.
Он считает, что в Буче и Ирпене — это фейк. Я ему пишу: «Блин, я там был, я видел это все». То же самое, когда мы зашли в Изюм. У них там своя реальность, я ему больше ничего не доказываю.
Он говорит: «Ты в любом случае мой сын». Как-то даже написал: «О, у тебя красивая форма». Если он спрашивает, как дела, я ему: «Все хорошо, работаю», либо: «Работаю, пленных взяли».
Убил бы я своего отца? Наверное, нет. Лет до 15 отец был рядом со мной. Он меня многому научил, в том числе военному делу. Я бы не смог его убить, даже если бы хотел, он не принимает участия в боевых действиях, сидит где-то в штабе. А вот под суд я бы его отправил, это да.
Мой отец занесен в базу «Миротворца» (украинская база данных и центр исследования преступлений против национальной безопасности Украины, мира и международного правопорядка — СП). Мое начальство об этом знает. И знает мою позицию: я всегда был за Украину. Да, я с отцом изредка общаюсь, но никаких данных ему не передаю.
Сослуживцы шутят, что я диверсант. Когда в атаку идем, говорят: «Сообщи кому надо, что мы идем». Но вообще я им сразу сказал о ситуации с отцом, я для себя решил открыто говорить на эту тему. Все нормально восприняли, это не редкая история.
Но в моей жизни его уже нет. И его не будет у моих детей. Иногда мне обидно, что у них фактически не будет дедушки.
Думаю, вместе с войной закончится наше общение с отцом. С другой стороны, почему же мы не сможем общаться? Я его буду обязательно навещать в тюрьме каждый день, это не сложно.
