Текст публикации в Инстаграме
Наталья (имя изменено) — продюсер новостей на российском телеканале. Недавно она обратилась в чат-бот «Службы поддержки» и согласилась рассказать о том, как и кем делается пресловутая российская пропаганда.
У нас пропаганда настолько примитивна, там нет никаких приемов НЛП (нейролингвистического программирования — СП), это не какой-то гипноз, это просто вранье. Оно неприкрытое, не завуалированное. Если просто посмотреть два соседних сюжета, ты сможешь понять — что-то тут не то.
Куча людей этому верит, потому что так проще: не нужно сомневаться, тебе дают готовую картину мира. Я не снимаю с себя ни в коем случае ответственность, разумеется, я причастна к происходящему, но, с другой стороны, я не понимаю, почему люди не могут построить элементарные логические цепочки?
У меня не было ощущения, что война начнется, мы на канале настолько привыкли к этому фону постоянному: Украина такая, Украина сякая. В каждом сюжете мы её полощем. В редакции открыто обсуждалось: «Какого черта мы про это говорим вообще? У нас что, своих проблем нет?».
В 2014 году у меня была неудачная попытка уйти, когда началась история с Донбассом. Но, удивительное дело, когда ты работаешь на федеральном канале, у тебя, что называется, тавро на лбу, и ни один оппозиционный канал тебя на работу не возьмёт. Я несколько лет не могла найти себе применения. За это время набрала огромное количество долгов, и мне пришлось снова вернуться в новости, благо на тот момент немножко всё поутихло. Ракурс был развернут в сторону социальных историй.
Теория малых дел помогала осознать, что ты делаешь что-то хорошее. Нам [на телевидении] огромное количество людей звонит с просьбой помочь. И мы пишем официальный запрос от СМИ в, например, местную администрацию какого-нибудь городка, которая совсем забила на пенсионера. Если проблема не решается, приезжаем и делаем сюжет, что местным властям не нравится. И вот у того пенсионера начинает работать лифт. Когда ты понимаешь, что можешь что-то изменить в лучшую сторону, у тебя чаши весов в какой-то степени уравновешиваются.
После 24 [февраля] то, что я делаю, обесценилось. Я стала пить антидепрессанты, чтобы хотя бы как-то смиряться.
Я разговаривала с родственницей, ей 80 лет. Несмотря на то, что я работаю [на телевидении] и могу сказать, как эти фейковые новости делаются, она это не будет воспринимать. Она послушает речь Путина. Путин скажет, что в Украине все плохо, она ему поверит. Я чувствую, что являюсь частью той силы, которая творит зло.
Раз в неделю, по-моему, собираются летучки в Кремле, и им выдают распоряжения, в каком векторе нужно работать дальше. У нас каждый месяц меняется цель спецоперации, и неделю назад мы говорили одно, а тут вышел главный, сказал что-то другое. Тут же все перестроились и стали говорить в поддержку нашей новой цели. Это абсолютный совок.
Год-два назад нам сказали, что над Украиной надо перестать потешаться: это самостоятельное государство, его не надо трогать. Сюжеты пошли более-менее нейтральные. На телевидении никто самостоятельные решения не принимает. Тут всё на ручном управлении.
На телевидении печально много людей, верящих в правильность происходящего. Есть огромное количество сотрудников моложе 28 лет, которые безоговорочно верят, что всё это правильно. Я думаю, что они не изначально ура-патриоты. Подозреваю, что это отсутствие эмпатии. Если им начальник говорит, что вот этот телеграм-канал — не наш, там враньё, они ему верят.
У них немножко свинчен компас, если так можно сказать. Они считают, что в Украине есть какие-то нацисты. Но если на соседней улице толпа подростков изобьёт темнокожего юношу, они не состыкуют, что вот это и есть нацизм.
С молодыми сотрудниками я пытаюсь разговаривать и пытаюсь им объяснять. То есть, например: «Ты уверен, что это сегодня было снято? Что-то обрушилось, что-то разорвалось — а на заднем плане нет ни одного листика зелёного, а сейчас лето и сейчас должны быть листья зелёные». И ты пытаешься им фактчекинг такой проводить.
Когда ты заставляешь их включать мозг, анализировать поступающую информацию, есть надежда, что тихой сапой, вода камень точит и так далее. Я надеюсь на это. Потому что человеку, который в чём-то уверен, в лоб никогда ничего нельзя говорить — он просто подумает, что ты идиот, и больше с тобой не будет общаться.
Поступок Марины Овсянниковой очень смелый. Мы его обсуждали активно. Многие кричали, что ей, наверное, проплатили, и теперь она будет работать спокойно в Лондоне. Сейчас её клюют и те, кто за войну, и те, кто против. Коллеги смотрят на это и понимают: на каком бы этапе они ни уволились, их будут гнобить и с той, и с другой стороны.
Я после 24 февраля перешла в другой отдел. В моей повестке на нынешней должности нет ни слова про Украину. Недавно делала сюжет и поймала себя на том, что он будто довоенный. Потому что, как говорит наше начальство, войну уже начинают меньше смотреть. Рейтинги падают.
Думаю, наше телевидение ждёт то же самое, что и нашу страну. Если закончится война, там, возможно, будут чистки. Скорее всего, они переобуются и будут говорить: «От меня этого требовало начальство». Знаете, как присяга такая. Если конфликт будет долгим и вялотекущим, ничего не изменится.
Я ищу работу, но пока безуспешно. Чтобы сменить сферу деятельности, нужны деньги, нужно обучаться чему-то. 50% моей зарплаты ежемесячно уходит на кредит ипотечный. Это единственная квартира, и я не могу её продать, потому что останусь без прописки.
Мои друзья относятся ко мне с сочувствием, потому что понимают, с чем я сталкиваюсь. И каково это — жить, когда ты делаешь то, что больше не можешь делать. Ты понимаешь, что это несёт вред, — и не можешь это прекратить.
Я не знаю, что делать, правда. Если бы финансовая возможность была, с удовольствием пошла бы работать в НКО. Хотела бы заниматься чем-то таким душеспасительным.
