Текст публикации в Инстаграме
Я думал, что еду спасать людей от террористов, которые хотят войны. Якобы пришел Хаттаб (Амир ибн аль-Хаттаб — арабский наемник и террорист, один из лидеров вооруженных формирований самопровозглашенной Чеченской Республики Ичкерия в 1995–2002 гг. — СП) с подельниками и с помощью всяких западных исламистских организаций пытают мирных чеченцев. А классная русская армада должна завалиться, наступать по башке хулиганам и всех успокоить. Все оказалось по‑другому.
Происходило там все зеркально тому, к чему нас готовили. Самый большой бардак, неприятности и трагедии происходили только по вине российской армии и МВД. Если нас оттуда было просто убрать, они бы там сами разобрались.
На нас была круглосуточная смена блокпостов. На блокпосту якобы проверка документов. [На деле] блокпост был просто местом сбора дани. Дорог было немного, и все они были перекрыты в горах российскими частями.
Прикрутили табличку: «Чего смотришь? 50 рублей — и вперед!». Потом попросили убрать, потому что какой-то начальник увидел.
Еще на нас были так называемые «зачистки». По плану войска должны были оцеплять этот район, а нас закидывали внутрь. Малейшее движение — стреляйте, отходите, сжигайте все что можете, окапывайтесь, пускайте ракету.
Мы ехали туда, мол, мы самые крутые и сейчас тут все задавим, повзрываем, поразносим. Отношение к мирному населению было такое, что они все ваххабиты. Мы могли избивать людей, относиться просто как к мясу.
На зачистках очень часто происходили мародерство и грабеж. Людей выводят из домов, заходят вооруженные люди и просто берут все, что им надо. При этом они видят, что люди живут бедно. Но грабить на войне — это было не зазорно.
Я привез домой ворованный спортивный костюм. Тогда я жене сказал, что нам выдали. Не мог сказать, что украл. Но не брать его тоже было не очень, потому что брали все. Как говорят в милиции, «не пьет — значит стучит». Если не возьмешь костюм, ты не в общей укладке и от тебя можно ждать неприятностей.
Надо делать вид — вау, круто, трофеи, сейчас мы у вас все это заберем, суки. Ко мне командир отделения подходит: «Смотри, часы каждый час „Аллах Акбар!“ орут. Давай тебе запихаем». Он запихивает, они не влезают, я говорю ему: «Сережа, спалимся, торчит. Сейчас комендачье увидит, будут вопросы». Оставили.
Ты особо ничего не сделаешь, когда ты уже там. Можно попытаться что‑то минимизировать: где‑то не выстрелить, кого‑то отпустить. Ты ловишь человека на улице, у него документов нет. Смотришь на него: какой‑то колхозник, ну какой из него на хрен боевик?
Если я его сейчас сдам, его засунут в яму, забьют, он признается во всем на свете. Отрастят ему бороду, потом убьют и подкинут где‑нибудь около трассы.
Грубо говоря, у меня есть право человеку сохранить здоровье и жизнь. Если никого рядом нет из комендантских или еще каких‑то больных, можно ему сказать, мол, давай, бегом отсюда, я тебя не видел. Либо просто не стрелять.
Очень хотелось вернуться домой. Когда приезжаешь, ты рассказать ничего не можешь. Не потому что не хочешь вспоминать войну, а потому что рассказывать нечего — ничего хорошего не делали.
Грабили, убивали, издевались над людьми — вот этого было полно. Никакого там освобождения, борьбы с терроризмом не было.
Первое время дома [было] тяжело, если разбудить, я не мог понять, где нахожусь, от этого могло переклинить. Скакал по квартире, отпрыгивал от окон, искал, где автомат, с криками: «Не понял! Не понял! Не понял!». Первая мысль: что меня похитили, плен.
Микросхемы внутри от напряжения сгорают, и начинаешь делать вещи, которые обычные люди не делают. Появилось острое чувство нетерпения каких‑то вещей.
Ты можешь в жэке вынести дверь, потому что тебе сказали какую‑то хреноту и издеваются по поводу твоих льгот. Все начинает выбешивать, и становишься без тормозов.
После Чечни пришло осознание того, что творится на войне, как это все неправильно и бессмысленно. В ОМОНе было более, скажем так, человечно.
Наша присяга: «Служа народу, служу закону», а [в Чечне] все было наоборот. Тогда я решил уходить. Позвонил знакомым, оставшимся еще со времен «Вечерней Рязани». Первую статью я написал, еще состоя на службе — «Как становятся ментами». Я пытался показать эту трансформацию, как человек, который приходит в милицию и действительно хочет что‑то делать, либо становится такой же сукой, либо молчит и мимикрирует под этих сук, либо уходит оттуда.
В 2015‑м я собрал семью и свалил в Одессу, у меня семья оттуда. Потом меня сделали в России экстремистом за мой фильм про лидеров одесского «Правого сектора». С 2017‑го по семейным обстоятельствам оказался в Финляндии, здесь и остаюсь.
Когда [полномасштабная] война началась, первое, что у меня было: сейчас я поеду туда, автомат в руки и воевать за Украину. Связался с Укринформом, говорю: «Что я могу сделать?».
Они начали мне слать видео, чтобы монтировать: «Давай лупи это, будет больше пользы. С автоматом пока есть кому бегать». Я как бы самомобилизовался, я должен делать что‑то против этой войны.
Я знаю, насколько страшно все, что сейчас происходит в Украине. Туда едет российская армия — вонючий комок солярошно‑пороховой грязи, со всем своим человеконенавистничеством.
Это вот дерьмо в Украину сейчас залезет, они испоганят все, сделают там то же самое, что они сделали в Чечне. Чечня была просто разрушенная помойка после России. Народ, дети с разрушенной психикой, людям там сделали столько проблем, всем чеченцам, нескольким поколениям.
Эту дрянь надо держать где‑нибудь подальше, в какой‑нибудь клетке. Ее нельзя выпускать там, где нормальные люди.
