Текст публикации в Инстаграме
4-5 дней наши активно бомбили военную базу. В городе были настроения у [пророссийских] людей типа: «Ха-ха-ха, ничего у них не получится». А 7 сентября мы вышли, бежит женщина, с которой мы жили: «Девки, наши едут!».
Мы все вышли, едут колонны нашей техники, наши хлопцы, мы начали их обнимать, радовались, знаете — плачешь и не можешь дышать. Мы начали понимать, что нас не забыли и мы уже под защитой.
До этого мы боялись каждый день, что нас кто-то убьет, что мы кому-то не понравимся. А если ты молодая, ты вообще не должна была выходить, потому что тебя еще могли изнасиловать.
Когда началась война на Донбассе, наш город в этом участвовал, потому что ремонтировали танки у нас. Чувство паники с 2014 года никогда меня не покидало.
С первого дня [полномасштабной] войны нас бомбили. У нас в городе находится военная база, один из самых больших военных арсеналов в Европе.
Через 6-8 дней зашли русские войска. Сначала никого не обижали, мы все работали даже, они не очень контактировали с нами. Они сразу сосредоточились на военной базе и на ремзаводе (Балаклейский ремонтный завод — СП).
Потом к нам в город заехало очень много автобусов с днровцами, они закрыли город полностью на выезд и на въезд. Им нужен был щит, чтобы там оставались люди, тем более дети.
Я выехать сразу не смогла, думала, вот-вот все закончится. А потом уже не было возможности. Из села в село тоже нельзя было выезжать. Через мосты они запретили ездить. Скорее всего, чтобы не ставили метки.
Они начали ходить по домам, узнавали, где кто живет. Начали пропадать люди. Причем массово. Сначала два парня пропали молодых, они работали в ритуальном агентстве, до сих пор их ищут. Потом у них были наводки на какие-то машины, что они сотрудничают с Украиной. Эти ребята тоже начали пропадать.
В нашем городе, как в любом, есть райотдел [полиции]. Там есть подвал с решетками, как тюрьма. В этом подвале они держали людей. Они их били, раздевали наголо всех женщин, мужчин. Не кормили.
Очень много моих близких попадали туда, которые волонтерили, возили еду, лекарства. Их пытали. Все женщины с кровотечениями, потому что их насиловали.
После того как люди выходили с подвала, они либо вообще не разговаривали ни с кем, или активно продвигали русский мир: что нам будет хорошо, мы как заживем. Это [был] террор массовый, что мы должны быть за Россию.
Моя хорошая знакомая побывала в этом подвале. Она не говорила [об этом], пока мы были на территории Балаклеи. Потом мы выехали, и она говорит, что-то, что делают там, никогда никто не сможет забыть.
Они знали все про всех. Кто-то сотрудничал с оккупантами. [Рассказывал, ] где чья жена, где кто работал, выехали или нет. Я знаю, что лично меня искали, потому что мой муж служит, он при звании.
Я жила не в своей квартире, пряталась. Я обратилась к людям, которым доверяю, нас было четыре семьи, 8 детей. Все мы были либо в доме, либо прятались в подвале и только один человек выходил.
Мы посадили огород, у нас была своя картошка. Так мы и питались. Были какие-то запасы и давали гуманитарку. Там больше было детям. Они за эту гуманитарку: «Вы же будете за нас голосовать? Вы же будете участвовать в референдуме? Мы вас вот как кормим хорошо».
Детям моим 8 и 10, девочка и мальчик. Я с ними разговаривала очень много, замолчать было нельзя, потому что они закрывались. Они не понимают, за что вот это все, почему нас хотят убить. У меня не хватает запаса слов, чтобы объяснить ребенку, что происходит. Но они брали силы от меня, а я брала силы от них.
Глушили связь, она была в двух точках, на площадь надо было ходить. Они следили за теми, кто ходит, чтобы звонить, и потом периодически эти люди дружно ходили в подвалы. Были допросы: «Куда вы звоните? О чем вы говорите? Что вам рассказывают?».
Никто не ходил на улицу с телефонами. Все мы чистили телефоны в ноль. Удаляли мессенджеры. [Когда] мы выходили с детьми [из дома], они знали, что надо вести себя тихо, нельзя привлекать внимание, громко разговаривать.
Русские везде заходили, брали все что им надо, как будто бы это их. У моей знакомой был частный дом и окна с решетками. Они приехали, вырвали эти решетки машиной средь бела дня и вынесли все, что им надо было.
Они творили беспредел и не боялись, что что-то расскажет местный житель. Либо же они понимали, что нас всех просто уничтожат потом в конце концов.
[Сначала] они не пускали людей с сел, которые могли привезти какие-то продукты на рынок. Потом у них было жест доброй воли — они открыли въезд людям с сел на рынки, пустили автобусы.
Цены были космические. Рынок работал, но свет был не везде, поэтому много не купишь. Мы покупали мясо и консервировали, делали тушенку, помидоры тоже консервировали.
Деньги было обналичить сложно, коллаборанты на этом зарабатывали. Банкоматы не работали, ты через этих людей снимаешь 1000 гривен, а получаешь 500. 50% — комиссия.
Весь бизнес они заставляли ехать в Купянск и переделывать документы, что они частные предприниматели РФ. Чтобы выехать на Купянск, надо было доехать до поселка Нефтяников, оставить им свой транспорт. Транспорт был как плата за бизнес.
У меня был свой бизнес, но я сразу же перестала работать, потому что не хотела с ними сотрудничать. Если ты шел к ним работать, то ты должен был обязательно поменять свой паспорт.
Многие люди были настроены так, что Украина нас забыла. Они говорили: «Ты же видишь, что нет про нас ничего даже в пабликах». Про Изюм говорили, про Балаклею — нет, молчали наши власти максимально, но мы теперь понимаем, почему они молчали — готовили внезапный удар.
Наши военные [когда зашли, ] нам объяснили: посидите еще день дома. Были бои в городе. Все время слышна была автоматная стрельба внутри города, это уже не тяжелая техника, а шли люди на людей. Это было недолго, 80% оккупантов просто бежали, бросали все.
Местные помогали очень сильно нашим ЗСУ. Давали метки, скидывали геолокации, где они прячутся. На данный момент город чистый, у наших заняло три дня, чтобы полностью отчистить город.
Когда поутихло, я пришла к нашим и говорю, что хочу выехать, хочу начать дышать.
Мне помогли выехать в Харьков 8 сентября.
Мы уедем дальше, я хочу, чтобы дети хоть немножечко забыли все это. Чтобы они отвлеклись, пошли в школу. Я хочу пойти на работу, но не потому что хочу заработать денег, я просто хочу начать жить, я хочу себя чувствовать обратно человеком. Я надеюсь, что через пару-тройку дней муж приедет к нам, он же столько не видел детей.
