Текст публикации в Инстаграме
В начале февраля нас в «ДНР» начали морально готовить к войне. В местных телеграм-каналах и российских СМИ говорилось, что ДРГ (диверсионно-разведывательные группы — СП) и партизаны все минируют. Потом в Донецке взорвали старый уазик и выдали его за машину местного чиновника, в Ростовской области якобы взорвали сарай пограничников. Все это стали раздувать, мол, геноцид у нас происходит. Хотя последние шесть лет мы спокойно достаточно жили, только первые два года реально шумные были.
15 февраля прозвучало заявление [депутата] российской думы, что россияне готовы отдать 13-ю зарплату за благополучие Донбасса. У меня началась паника, я купил себе билеты в Ереван на март. А 18 февраля объявили эвакуацию и мобилизацию.
С начала мобилизации я сидел два месяца дома. Общался с ребятами в телеграм-чате, который сам и создал, мы обсуждали, как уехать. Смотрел канал Владимира Золкина, записывающего интервью с военнопленным, чтобы понимать, каких людей поймали, увидеть там знакомых.
Пленные всегда рассказывали: «меня поймали, когда я шел за сигаретами, за едой». Комендатура любит ходить по микрорайонам, медленно проезжать под домами, высматривать мужчин. К счастью, мне не приходилось выходить на улицу, чтобы покупать продукты, потому что я жил с родителями.
По сарафанному радио я узнал, что за каждого [мобилизованного] мужчину комендатуре платят деньги. В Донецке информацию про все внутряки, про то, кому дать взятку, чтобы тебя не трогали, узнаешь так.
В середине апреля мы с семьей нашли способ выехать. В Ростовской области два-три дня пробыли, доехали до границы с Грузией и потом попали в Армению.
Когда я приехал в Ереван, то понял, что я тот человек, к которому [в Донецке] будут прислушиваться. Я из Донецка, я не предвзят. Я все это время не жил под так называемой «украинской пропагандой», все видел своими глазами. Если я запишу видео про то, что у нас мужчин просто забирают, что это просто уничтожение населения города, это может кого-то переубедить.
Так я завел тикток. За день я мог три-четыре видео снять. В основном я записывал, как происходит мобилизация и как ее избежать. Нескольким людям смог помочь.
У меня было видео про зарплаты и цены на продукты в Донецке и в Киеве. Я находил в гугле сравнительные таблицы за мирное время и после 2014 года. Брал эту статистику, наговаривал текст и все это монтировал, для наглядности подставлял скриншот с данными. Хотел, чтобы люди выводы сами сделали.
Мы с товарищем сделали видео про обстрел киевского райисполкома в Донецке, который произошел еще в феврале. Мы пришли к выводу, что со стороны, подконтрольной Украине, его не могло быть. Одно украинское СМИ взяло его без моего согласия и перезалило к себе в ютуб шортс. Оно получило огласку среди старшего поколения, где ватников очень много.
Знакомые семьи стали звонить моим близким, говорить, что за херню я записал и «надо прекратить эту крамолу». Звонил довольно высокопоставленный среди сепаратистов человек, предупреждал, что мгбшники (сотрудники «министерства государственной безопасности ДНР» — СП) мне угрожают.
Когда мне начали угрожать, мы с родителями по-человечески побеседовали. Я сказал, что ради них я прекращу свою деятельность, но на время. Они к этому плохо отнеслись, но были рады, что я все почистил (Даниил удалил большую часть видео из тиктока, но видео, из-за которого ему угрожали, до сих пор на ютубе — СП). Родители считают, что человек один ничего не решает, все решают большие политики.
В 2014-м мы с родителями мало обсуждали политическую сторону. Мы боялись, что [во время боевых действий] попадет в квартиру, кто-то пострадает. А кто прав, кто виноват — это особо не было интересно.
У нас в [в Донецке] проходили митинги проукраинские и пророссийские. Я тогда учился в шестом классе и возмущался, что они мешали мне доехать до дома.
Самый страшный момент для меня был в августе 2014 года. Тогда кое-какая наша собственность была уничтожена снарядом. Второй момент — в феврале 2017-го, когда рядом с нашей квартирой произошел взрыв.
После школы у меня было стремление поступить в Чехию или в Армению. Но в Европу родители не отпустили — сказали, мол, будешь слишком далеко от нас, мы не сможем тебе помогать. Так я поступил в университет в Донецке.
Я не считаю это слишком уж страшным. Мне повезло с коллективом и преподавателями. Например, преподаватели помогали мне с поиском удаленной работы в Европе.
В моем лицее были достаточно прогрессивные взгляды. Нам выдавали российские учебники по истории, а учитель говорил: «Выбросьте это говно, мы будем учиться по-нормальному». Когда мы обсуждали Курскую дугу, он говорил, что этот переломный момент — достижение всей советской армии, а не только российской, как написано в российском учебнике.
До 2016 года я в захлеб смотрел на ютубе видосы Анатолия Шария (пророссийского пропагандиста — СП). Под влиянием пропаганды у меня были абсолютно ватные взгляды. Потом я наткнулся на украинского блогера с другой позицией, Алексея itpedia Шевцова. Благодаря ему я начал замечать проблемы вокруг.
Мой город после 2014 года, вместо того чтобы развиваться такими же темпами, как Киев или Харьков, умирал и по-прежнему умирает. Сначала это так сильно не чувствовалось, но после 2017-го труп начал гнить. Тогда прекратились поставки украинских товаров и сотрудничество с украинскими предприятиями. Максимально обидно было за этим наблюдать.
Мои родители оказались в Украине в 90-е из-за войны в Армении. Уехали от одной войны, попали на другую. В 2015 году мы могли эмигрировать в Германию, но родители по-разному относились к этому. После 24 февраля у нас был абсолютный консенсус: надо уезжать.
В Армении и российские, и украинские армяне одинаково чувствуют себя неместными. Мы впитали слишком европеизированную культуру, а тут люди достаточно консервативны. Поэтому тут сложновато, но лучше, чем в оккупации с риском отправиться на фронт и умереть.
Я бы не назвал Армению люто пророссийской. Тут разные взгляды. Это не «ДНР», где на центральной площади висят плакаты «Русский Донбасс» и «Наш выбор — Россия».
Я армянин, который родился в Украине, украинский армянин. После 24 февраля я сильно украинизировался. Одну из моих родин пытаются уничтожить. После войны я планирую жить и работать там, чтобы мои налоги шли на ее восстановление.
