Я уже прощался с жизнью и не верил, что выберусь

Начало.

Отправной точкой для отъезда для меня стала смерть отца в 2014 году. К нему не смогла приехать скорая: у него случился инсульт, а он был в зоне боевых действий. Я обнаружил его, когда он уже 4 дня был мёртв. Потом были похороны, тоже такие мрачные. Приехали чуваки на машине, на которой возят пластиковые окна. Мы на покрывале вынесли его тело, погрузили в эту машину, потом поехали в морг.

Мама там осталась. Она ко мне приезжала в Киев 3 раза за все эти годы. Я у мамы после этого бывал один раз 4 года назад.

В декабре маму госпитализировали. Я приехал через Россию. У меня украинский паспорт, и, когда въезжал, досматривали сильно: раздевали по пояс, искали азовские метки. А к маме меня не пустили вообще. Потому что ковид. Но умерла она не от ковида, как оказалось. Там медицина ужасная просто. Она умерла от инсульта, а лечили как от ковида. Там даже теста не было. Все решили, что у неё ковид, лечили как от ковида, не давали ей её медикаментов.

Она хотела, чтобы её похоронили рядом с отцом, а для этого нужно было найти свидетельство о смерти отца, свидетельство о смерти деда. Я собирал эти документы. Морги были переполнены, тела хоронили на территории морга. Иногда стояли такие палатки, как в выносных ресторанах — Coca-Cola там или пиво — и в них тоже хоронили, складывали на лавках.

Я собирался уехать после Нового года: хотел продать недвижимость, всё-таки у меня там 3 квартиры и дом. Уже должны были купить мою квартиру. Я пошел в ЕРЦ, хотел вступить в наследство, потому что там если не вступаешь, то его национализируют. Собственно, всё это подзатянулось. А в начале февраля объявили мобилизацию.

Могилизация.

Начали хватать на улицах. Не вручать повестку и вести тебя в военкомат, а просто хватали и вывозили. Ты вышел куда-то — военная комендатура гребёт или комиссариат. Или просто на машине едешь, дэпээсники тебя остановили и всё, хватают тебя.

С теми, кого хватали, [больше] не было связи. Некоторым родственникам приходили потом похоронки. Некоторым ничего не приходило. Говорили, что они пропали без вести. По городу катались мобильные крематории. Работники Донецкого металлургического завода, кто оставался и у кого были отсрочки от мобилизации, в печах предприятия сжигали [тела] тоже. Чтобы не выплачивать компенсацию. Нет тела — нет дела. За тобой не закрепляли индивидуального номера, у тебя не было военного билета или ещё чего-то. Как взяли, так взяли. Надели робу и всё.

Вся информация была из местных чатов в телеграме. Все, кто прятались, были обычно на связи. Даже были чаты, в которых была перекличка по передвижению комендатуры по городу. Там писали, чисто: там стоит ДПС с комендатурой, с автобуса собирают, там была облава на рынок и так далее. Чатов было много, их часто прихлопывали — и тех, кто их организовывал.

Я знаю одного чувака, которому удалось сдаться в плен. Потом они всё это просекли, и этой возможности уже не стало. Стали это курировать — банально под дулом автомата. Снайпер за спиной их не прикрывал. Кадыровцев пригнали. Кадыровцы за спиной всегда были, они там и не воевали.

Ещё мобилизованных использовали для обнаружения украинских огневых позиций. То есть слали на убой. Если прилетело, значит там есть украинская огневая позиция. Либо как живой щит. Из 600 человек выживают 2 человека.

Там даже самострелы плохо заканчивались. Стрелял себе в ногу, а тебя добивали. У некоторых есть более-менее успешные кейсы. Это Свидетели Иеговы. Некоторых их братьев брали, и они отказались брать в руки оружие. Их посадили, они в тюрьме сейчас моют сортиры, коридоры. Их используют для работы.

Первым делом выгребли тех, кто официально работал, по предприятиям, по заводам, фабрикам. Потом начали ходить по пропискам. Потом начали просто простукивать. Дошло до того, что они ходили с газовой службой, МЧС, кабельным, с чем угодно.

Многие живут с матерью и думали, что если женщина откроет, то не войдут. Но это не работало, они вламывались и искали. Я вообще не реагировал на стук. Я не использовал электричество, только для зарядки телефона, чтобы в окошке свет не горел. Потому что к концу первого месяца народ люто озлобился. У кого-то забрали мужа, у кого-то сына, у кого-то брата. Люди постукивали. Ну 37-й прям.

Это вообще что-то вроде стокгольмского синдрома. Они сидят, им страшно до усрачки, но, когда ты с ними переписываешься, они говорят «наши». Когда обсуждают новости с фронта, они говорят «наши», имея в виду русских, ДНРовских ополченцев, террористов. Это сложно объяснить.

Заходили во дворы и били по машинам, чтобы заработала сигнализация, кто-то выглянул в окно или ещё как-то спалился. Допрашивали соседей, узнавали. Они гражданские машины часто отжимают на военные нужды. Ну GTA просто такая. Тачки они берут самые хорошие. И квартиры себе выбирают самые лучшие. Они их национализируют и дают своим людям.

Когда начались перебои с водой, это объяснили тем, что с Мариуполем было водоснабжение связано. Воду начали давать раз в 2–4 суток, до верхних этажей она не доходила. Во двор начали привозить техническую воду. Народ начал выходить, набирать воду — тоже хватали.

Два месяца и две недели.

Я был у товарища, к нему пришли два коменданта, младше нас. Они начали быковать, начали вещи со стола скидывать, и вышла потасовка. Мы защитились и свалили с той квартиры. Я решил, что не надо быть по месту жительства, снял [другую] квартиру. В квартире я просидел 2 месяца и где-то 2 недели. 8 дней назад я [ещё] был там (Интервью было записано 27 апреля, герой попросил не описывать подробности потасовки — И.К.).

Я зачистил фотографии во всех соцсетях, удалил фейсбук, поставил какие-то левые картинки, на всякий случай прикрепил себе букву Z как оберег во всех чатах новостных. В Telegram смотрел новости, не вступая в группы, не лайкая посты и не участвуя в дискуссиях. Постоянно стирал историю. Потом начал использовать мессенджер Jami.

Я тряпья в коридоре накидал, чтобы не скрипело, и можно было тихо подкрадываться к глазку. Один раз я завалил дверь всем, что нашёл: стремянку поставил, какие-то трубы, карнизы и прочее. Ещё верёвок порастягивал, типа растяжки. Чтобы выглядело, как будто растяжка. В это легко можно было поверить, потому что оружия там дохрена. И огнестрел, и взрывчатое.

Два месяца я не пользовался электричеством, почти не подходил к окну, загородил его большим листом фанеры, почти до потолка. Такая щёлочка была стекла и во двор на кухне окно, я его не закрывал, потому что совсем подозрительно. Квартир пустых много, многие уехали, и я хотел, чтобы эта квартира тоже выглядела как пустая.

Я иногда, слыша какую-то активность, даже сортир не спускал. Параноило жутко. Я даже суеверным стал в том плане, если есть там колечко от пыли, где стояла чашка, я, поползовавшись ею, вращал её на том месте.

Еду мне приносили раз в две недели. Потом еды стало меньше, потому что дефицит начался. Я ел булгур, фасоль с жареным луком, кускус, рис. Еду готовил на газу. У меня печка обычная. Потом хлеб пёк.

Мне подкинули израильского психолога. Но она настолько была далека от реалий, что приходилось какие-то такие банальные вещи объяснять. Она могла спросить: «Ты в магазин ходил, что ты сегодня ел? А как ты одежду стираешь?». Тут не то, что стиральную машинку, мне туалет бывало страшно спустить. Она не могла представить, как это — нет банковской системы. Почему я не могу на поезд сесть.

Очень не хотелось там умирать, потому что у меня и отец там умер, и мать. Всю мою семью этот регион переварил. За время сидения там я уже как-то прощался с жизнью и не верил, что выберусь. Я даже думал с рюкзаком отправиться пешими переходами. Потом понимаешь, что, во-первых, это степь. Там бинокль не нужен. Во-вторых, очень много минных полей.

Если к Буче, к Ирпеню прикованы взгляды общественности, то на это никто не смотрит, а там происходят вещи пострашнее. Даже с мобилизацией, в народе её называют «могилизацией». Очень много людей сжигают. Бывают разборки между наёмниками, когда во дворах слышны автоматные очереди, что-то там делят. Когда люди стучат и доносят. Просто страшно оказаться на улице.

Побег.

Побег готовился долго. Все темнили. Всё в чатиках, либо на созвонах, либо ещё как-то. Часто были вбросы. Например, объявление: «Помощь мужчинам призывного возраста в выезде». Это обман, их брали потом. Иногда появлялись фейковые указы, что Пушилин отменил мобилизацию, а потом появлялось опровержение. И кто-то на это тоже вёлся, выходил…

Сейчас там осталось большое количество людей, которые не едут, потому что это очень страшно. Ставка — жизнь. Я сам со всеми посвязывался и сказал, что передумал. Но сам поехал.

Я ехал на свой страх и риск. Чуваки, которые этим занимаются, люто мрачные. То есть, от них можно и получить. В услуги контрабандистов входит обход границы ДНР и подвоз к границе РФ. Тебя завозят на нейтралку. Возможно, тебя даже провозят через КПП ДНР, но ты этого не видишь, ты накрыт брезентом. На границе РФ уже тебя прессуют, но это уже не имеет значения. Всё, что происходит в ДНР, остаётся в ДНР.

Стоит от 100 000 рублей. Я так понимаю, у них есть определённая информация по поводу того, чья сегодня смена и прочее. Именно за эти знания ты и платишь. За 200 000 тебе могут больше гарантий дать. Могут уже группу инвалидности забацать и на другой стороне встретить. За 100 000 только до границы с РФ, дальше ты своим ходом.

У меня есть друг, его родители мне помогли. Довезли меня до остановки общественного транспорта в багажнике. Мы с его мамой сели в общественный автобус междугородний. А её муж ехал впереди и в телефонном режиме докладывал ситуацию на дороге. Если что, мы выходили, ждали следующего. Если ситуация менялась, ехали дальше. За 2,5 часа проехали километров 18. Потом меня держали в подсобке магазинчика у знакомых. Ну, а дальше нас отвезли в место сбора. Это была заброшенная металлобаза. Куча чуваков с оружием.

Это прям стрёмно. Я молился местами даже. Я агностик, но как там у Летова: «Не бывает атеистов в окопах под огнём». Просто столько ступеней, стадий было у этого всего. Я не знал, на какой всё погорит: на дороге до места встречи, на самой перевозке, на границе, либо они меня просто кинут — возьмут деньги и сдадут. Кто со мной ехал, двоих не пустили на границе — не знаю, что не понравилось. Я не знаю, что с ними случилось.

Россия и Грузия.

Я даже в России стремался. Нас вывозили в поле. Железная дорога, поле, ночь. Там стояли какие-то мужики. Обычные таксисты. 6000–8000 до Ростова. И мы с чуваком напополам взяли такого перевозчика. Уже в Ростове зашёл на вокзал, там у меня ещё раз проверили документы.

На границе с Грузией тоже засада вышла. Я сидел там 4 часа. Забрали телефоны, забрали паспорта. Поочерёдно начали вызывать на допрос и расспрашивать: зачем, куда, планировали ли после этого в Украину, почему уехали из ДНР, сколько дней находились в России, есть ли знакомые в Украине, есть ли среди них военные и так далее. Потом принесли распечатки из моего телефона, просили их подписать. Меня и ещё одного украинца отпустили, а двух казахов оставили. Казахи там вообще с самого утра сидели.

Я здесь уже 4-й день и всё ещё не верю. Вот даю тебе интервью и меня немного параноит. Столько формируется страхов, фобий. Мало ли, какие-то ФСБшники. Потому что когда там сидишь, и постоянно эта перекличка, кто-то перестаёт выходить на связь, потом ты узнаешь у родственников, что его забрали. И всё. Люди исчезают просто.

Квартиру я нифига не продал. Я уехал оттуда с меньшим количеством денег, чем приехал. И слава богу, что у меня эти деньги были, иначе бы я не вырвался, капец. То, что я потратил на то, чтобы уехать оттуда — это лучшая моя инвестиция в жизни вообще.