Текст публикации в Инстаграме
Аликанте—Тбилиси.
Моя семья из Мариуполя не выходила на связь почти 6 недель. Мама, папа, брат, сестра. Последнее, что я от них слышала: телефон работает с перебоями, дальше двора не выйти из-за обстрелов, из города не выпускают. С 28 февраля телефоны были недоступны. Я сходила с ума, но надеялась, что они прячутся в подвале дома или в бомбоубежище школы. Я подписалась на все возможные каналы и группы, где люди писали новости из Мариуполя или так же, как я, разыскивали своих родных.
В один день я прочитала, что восточная часть Мариуполя вроде как отошла к ДНР, и туда возят продукты. Мне дали контакт волонтёра, который ездил туда на своей машине с гумпомощью. Я очень сильно просила его найти мою семью: дала ему адрес дома, школы. Через 2 дня он мне присылает видео, и я своими глазами вижу всю семью — живы!
Сначала я безумно обрадовалась, но потом внимательно посмотрела — маму не узнать. Она достаточно молодая, но выглядит как старуха. Уставшая, вся в золе, и совершенно не понимает, что с ними происходит. Дом полностью разрушен, гараж сгорел, они не вылезают из подвала, при этом мама говорит: «У нас всё хорошо, нам выдают пайки». Совершенно неадекватно оценивает ситуацию. Животные инстинкты вышли на поверхность. Кормят — значит, жить можно.
Потом уже я поняла, что они были полностью отключены от внешнего мира, не знали, что произошло в Буче, Ирпене. Не знали даже, что Мариуполя уже нет. Думали, что рядом с ними стреляют, а дальше всё хорошо. Информацию они получали только от военных, которые врали, что скоро всё закончится, дома отстроят, и все будут жить, как раньше.
В тот день, когда пришло это видео, я уже месяц жила в пригороде Аликанте у друга. Я поняла, что без меня семья никуда не поедет, поэтому купила билеты на ближайший рейс из Барселоны в Стамбул и стала продумывать весь этот квест: как заехать туда и как выехать всем вместе обратно.
С 2015 года я жила в Киеве и регулярно ездила навещать семью в Мариуполь. Я столько раз проходила эти блокпосты, что уже примерно понимала, что нужно отвечать, чтобы тебя пропустили. В этот раз я придумала 2 легенды: что была в командировке и возвращаюсь домой по месту прописки. А по дороге обратно — что мы едем к родственникам в Чувашию. Я даже записала все подробности на листочке, чтобы ничего не перепутать. Дальше я взяла телефон и стала готовиться к досмотрам: удалять всё, что было хоть как-то связано с Украиной.
Самое сложное было выстроить маршрут. Оставалась одна лазейка — через Грузию, через КПП Верхний Ларс. Но я не была уверена, что с пропиской ДНР меня пропустят. (Валерия прописана в селе, которое регулярно переходило из рук в руки и сейчас находится на территории ДНР — И.К.) Я созванивалась с перевозчиками, спрашивала, как можно эту границу пересечь. Мне сказали, что нелегально никак не обойти, там огромные скалы, снег.
Тбилиси—граница с ДНР.
Я вышла на ребят, которые на автобусах возят посылки из Еревана в Ростов. Они сказали мне, что нужно приезжать на границу часа в 3-4 утра, под конец смены, когда пограничники уже уставшие. Я уговорила их, чтобы они взяли меня в свою машину. Они разгребли эти коробки, я между ними кое-как втиснулась и так ехала 22 часа.
Спать толком не получалось. Ребята громко включали музыку, чтобы не заснуть за рулём. Постоянно курили. Но я очень рада, что поехала именно с ними, потому всё было именно так, как они говорили: девушка, которая нас проверяла, сидела сонная, минут 20 пыталась дозвониться до своего коллеги, который должен был провести дополнительный досмотр, но он так и не пришёл. Нас пропустили. Сначала я думала, что это будет самый сложный пункт в моём путешествии, но я ошибалась. Впереди у меня был КПП Весело-Вознесенск на границе с ДНР.
ДНР–Мариуполь.
Я также приехала туда под утро, рассчитывая, что не будут тщательно проверять. Но досматривали меня час. Мусолили паспорт — вы бы видели, во что он превратился. Долго проверяли телефон. Я совершенно правильно сделала, что всё удалила, по вкладкам поняла, что просматривали всё. А в конце ко мне подошёл один из пограничников и сказал: «Валерия, у вас есть 2 минуты, чтобы сообщить мне настоящую причину вашей поездки». Но я так же спокойно продолжала врать. Вот так я прошла границу.
Дальше я собиралась ехать с волонтёром на машине, но он ещё не освободился. Мне нужно было ждать его 4 часа. Шёл сильный дождь, и мне предложили зайти в шатёр МЧС. Я увидела такую картину: 15 кроватей, на них спят военные. Ещё человек 5 сидят возле буржуйки и пьют чай. Вот тут у меня подкосились коленки. Вы бы видели эти… даже не могу сказать лица, эти рожи не обезображенные интеллектом. И при этом у каждого по 2 автомата. У меня было абсолютно чёткое понимание: лишнее слово, взгляд, жест — меня прямо там и расстреляют. Я села на свободное место.
Ко мне повернулся один военный и спросил: «Как звать?». Я назвала своё имя. Потом он спросил: «Хошь чаю?». Я ответила: «Нет, спасибо!». Он говорит: «Та на!» — и протягивает мне липкую чашку, из которой они все уже попили. Я беру эту чашку, благодарю их и пью. А у самой просто слёзы наворачиваются.
Там сидела семья из Мариуполя. То, что они рассказывали, было ужасно. Им приходилось и воду из луж пить, и голубей ловить, потому что ни воды, ни еды долгое время не было. Женщина показала мне свои ноги и руки — они даже не в синяках были, а просто в каких-то кровоподтёках. Она несла продукты, на неё напали и отобрали еду. В такой обстановке я провела 4 часа, пока за мной не приехал волонтёр.
Это был человек, который нашёл мою семью. Мы поехали в Мариуполь по Таганрогской трассе. Это какая-то дорога в ад, хотя когда-то это была хорошая прямая дорога. Огромные воронки, радиусом метров 5. Вдоль дороги куча сгоревших машин, военной техники, какие-то вещи, детские коляски… Видимо, люди бежали и попали под обстрел.
Мариуполь—Россия.
Когда мы приехали в Мариуполь, я сразу пошла к родителям. Это был очень трогательный момент, они меня увидели и расплакались. Я сказала им, что у нас полчаса на сборы. Они не стали спорить, сразу пошли за вещами в подвал. А я тем временем решила дойти с волонтёром до нашего гаража, посмотреть, что от него осталось. Не осталось ничего, всё обрушилось или сгорело. И это был второй момент за день, когда мне стало по-настоящему страшно. Ты идёшь и понимаешь, что места, где ты вырос, больше нет. И так же ясно осознаёшь, что и тебя в любую секунду может не стать.
Из Мариуполя мы выезжали всей семьёй, плюс кошка с собакой. Нам нужно было добраться до блокпоста. Пешком с вещами и животными было неудобно, а машин в городе практически не осталось. Папа нашёл знакомого, у которого чудом уцелел Москвич, и он пообещал отвезти нас в обмен на бензопилу. В городе, где не работают магазины и нет электричества, бензопила гораздо нужнее денег.
КПП мы прошли быстро. Единственное, что смотрели — сколько денег и драгоценностей мы везём. Так, видимо, пытались вычислить мародёров. У родителей было 13 тысяч гривен, 3 кольца и цепочка. Ничего особенного. Дальше мы пересели в автобус и вместе с другими беженцами поехали в школу для последующей «фильтрации».
Представьте себе толпу людей, человек 500, наверное, которые полтора месяца сидели в подвалах и не мылись. Запахи кошмарные! Половина людей как-то держится, а половина просто сошла с ума: кто сам с собой разговаривает, кто кричит, кто плачет. Люди растерянные, уставшие, не понимают куда приткнуться. Условий для сна — никаких. Взрослые спали на полу, детям мы на партах постелили куртки, под голову скрутили штаны. На следующее утро посреди всего этого безумия в школе появляются молодые люди в худи «Единая Россия» с камерами GoPro. Сказали, что приехали собрать правдивую информацию для россиян. Они подходили к детям и задавали вопросы: «Как вы относитесь к спецоперации? Что вам рассказывали в школе о Великой Отечественной войне? Что вы знаете про Бандеру?» Когда они подошли к моей сестре, я сказала, что на этот бред мы отвечать не будем. Я понимала, что это не те люди, которые могут решить нашу судьбу, поэтому сказала всё, что думала.
Сначала я думала, что слово «фильтрация» используют только наши, но потом выяснилось, что его употребляют на официальном уровне. Группу людей погрузили в автобус и повезли в здание бывшего МВД в Донецке. Из автобуса практически под конвоем отвели в актовый зал. Там нас спросили, кто куда дальше едет. Мы ответили, что едем в Россию, и нам сказали: «Ой, какие вы все молодцы!». После этого начали записывать наши паспортные данные, фотографировать в фас и профиль, снимать отпечатки каждого пальца и всей руки. Далее было собеседование, спрашивали, где работали, сколько получали? Папа у меня строитель, его спросили: «Куда же вы уезжаете, кому как не вам восстанавливать город?» Опять же лазили в телефоне, всё проверяли. После этого нам выдали бумажку с печатью ДНР.
Россия—Грузия—Испания.
Дальше был ещё один КПП, уже на территории России, где всех мужчин задерживали примерно на 5 часов. Я сначала не поняла, что там можно так долго делать. Оказывается, это время нужно для того, чтобы «обработать» людей, убедить их подписать беженство. Я папу с братом заранее предупредила, чтобы даже под дулом пистолета они ничего не подписывали. Папа сказал, что должен посоветоваться с семьёй, их с братом отпустили. Но, поскольку печать им уже поставили, мы сели в такси и уехали в Ростов. Сняли гостиницу, чтобы все могли впервые за долгое время отоспаться и принять душ. Не могу сказать, что мы почувствовали себя в безопасности, всё-таки мы были на территории России, а там такие люди, которым закон не писан. Наверное, впервые мы смогли вздохнуть полной грудью, когда ехали в поезде из Тбилиси в Батуми.
P. S. «Не знаю, смогут ли они жить как раньше».
Я понемногу узнавала, чего они натерпелись. Всё время они сидели в подвале. Радовались, что «с подвалом им повезло», он сухой и без крыс. Периодов, чтобы по ним не стреляли, не было совсем. Но они привыкли, знали, что вечером стреляют реже, поэтому можно дойти до магазина, поискать какую-нибудь еду, влажные салфетки, которые были на вес золота.
Один раз папа с братом попали под обстрел «Градом», но им повезло. Я поняла, что у них притупилось чувство опасности, и даже смерть стала чем-то обыденным. Если они видели труп на улице — не обращали внимания, шли дальше.
Моя сестра долго молчала, кажется, первое слово я услышала от неё через 2 дня. Сейчас она приходит в себя, но часто видит кошмары, очень остро реагирует на любые громкие звуки. Я понимаю, что вся моя семья глубоко травмирована, и даже не знаю, смогут ли они жить как раньше, после всего, что с ними случилось.
Сейчас они в Испании. Благодаря волонтёрам и католической церкви у них есть жильё, у каждого своя комната. Мой план на ближайшее время — найти всем занятие: детям — учёбу, родителям — работу, чтобы они быстрее адаптировались и перестали жить прошлым.
То, что нужно любыми способами выбираться из Мариуполя, многие не понимают, а выжить там сложно. Сколько человек может протянуть в антисанитарных условиях, без воды — я не знаю. В группах по поиску родственников я всё чаще читаю: «Стоп поиск. Погиб». Когда я слышу, что Мариуполь будут восстанавливать, я не верю. Там не осталось ничего, что можно восстановить.
