Текст публикации в Инстаграме
Маме 84 года. Я очень хотела, чтобы родители переехали ко мне, еще до 2014 года просила — наотрез отказывались. У них трехэтажный дом, отец говорил: «Я здесь буду, [тут] все похоронены мои, земля здесь наша, что я забыл в Тбилиси».
Папа умер в сентябре прошлого года, и мама осталась одна. Я хотела приехать на похороны отца, но украинская сторона не дала мне электронный пропуск (разрешение на въезд на оккупированную территорию — СП). Я просила внука, который там живет, следить за мамой, она уже ходит с трудом и слабенькая. Высылала им деньги.
Обычно я звонила внуку, он говорил: «Все хорошо, покормил бабушку». Иногда присылал фото. А потом началась война, и он все время: «Связи нет». По телефону мы последний раз говорили с мамой в октябре или ноябре прошлого года. Я несколько раз просила родственников, одноклассников проверить, как там мама. Когда они приходили, он (внук — СП) говорил, что все хорошо, мама спит или лежит.
Я полгода собиралась с духом и копила деньги, чтобы забрать её. После очередных новостей об обстрелах поняла, что или сейчас, или никогда. У меня пациенты в Москве, я лечу людей и в России, и в Грузии — и я решила ехать в Москву, а потом в Горловку через российские КПП.
Из Москвы я добралась до Ростова-на-Дону блаблакаром, там мне все говорят: «Вы сумасшедшая? В Горловку ничего не едет, два дня обстреливают». Дали контакты волонтеров, которые якобы помогают вывозить родственников. Девушка-волонтер запросила 10 тысяч рублей за проезд [от российской границы] до Макеевки (город-спутник Донецка — СП). Меня и еще трех человек [взяла], то есть 40 тысяч она заработала.
Кому война, кому — мать родна. Один водитель автобуса мне сказал, что ему передают точки, где стреляют. Это как? Зеленский звонит? Или Путин? Люди делают деньги на том, что другие не могут спасти родных.
Привезли меня в Макеевку, оттуда до Горловки раньше был автобус. Сейчас ничего не ходит: бои, мины, перекрестный огонь. Остались одни пенсионеры и мародеры.
От Макеевки до Енакиево [40 км] меня довезли еще на одной машине за 7 тысяч рублей. Спорить я уже не стала. В Енакиево за проезд до Горловки (еще 18 км — СП) другой водитель потребовал 20 тысяч и сказал, надо взять еще людей, чтобы окупить поездку. Ехали 2,5 часа — дорога перерыта танками, БТРами. Было слышно, как вдалеке стреляют.
Проехали два часа, и тут начали стрелять где-то рядом, водитель говорит: «Вылазьте с машины». А мы стоим в поле с подсолнухами. Мне пришлось Донбасс включить, схватила его за плечо, говорю: «Я тебя убью, гада, здесь. Я села, заплатила, я буду ехать». Он поехал дальше, высадил меня в Горловке и угнал на бешеной скорости. На самом деле я боялась. На секунду подумала: а может и правда назад?
В Горловке пошла к местному РОВД. Там блокпосты, все заложено мешками. Захожу: так и так, я за мамой. Мужик в форме отвечает: «Здесь обстрел, за какой мамой? У тебя дети есть? Ты шо, дура? Маме сколько? Она свое отжила».
Я на него: «Слышишь ты, козел!», — я уже в таком состоянии, что мне все равно, что говорить. Уговорила их довезти меня до дома, одна бы я не добралась. Все перерыто. В какой-то момент застряли, мужики машину еле-еле протолкали, я головой ударилась о крышу, кровь течет.
Уже рядом с домом парень из полиции спрашивает: «А если она уже умерла?». И тут эти мужики вспомнили, что вчера как раз вызывали участкового на наш адрес, потому что мама кричала. Когда пришли, ничего уже не слышали, дверь выламывать не стали, решили — умерла.
Когда подъехали к дому, с украинской стороны начали наступление, мужик говорит: «Нам надо тикать». Я говорю: «Без мамы не уйду, я столько ехала». Сломали замок калитки, заходим во двор, там лежит труп собаки нашей, которая умерла от голода.
Подходим к дому, и я слышу: «Доченька! Люди, помогите, есть хочу, умираю!». Сломали дверь. Захожу, и у меня просто сердце замирает. Как она выжила, не знаю.
Она была заперта в полуподвальном помещении с окошком под потолком. Смрад страшный, мама еле живая. Туалета нет, воды нет. У нее там буханка хлеба лежала, которую она без зубов как-то выковыривала. Водичку пила, поднося руки к окну, в ладошки набирая.
Я подошла к маме, хотела сама её взять, мне говорят: «Ты что, рассыпется». Взяли аккуратно и понесли все вместе. Один парень сказал: «Если бы щас был [тут] её внук, я б его просто на войну списал, я б весь магазин в него расстрелял, быдло».
В доме ничего нет, забрали все: мебель, технику, печку газовую, даже решетки кованые с крыльца. А маму закрыли — кто узнает-то? Война идет, померла где-то еще одна бабка.
Как раз когда уходили с мамой на руках, начался обстрел. Если бы мне мужик голову не пригнул, в меня бы попало. А я ничего не понимаю, не чувствую, мне вообще тогда все равно было.
Привезли маму к знакомым, хотела её помыть, а воды нет, водоканал взорвали. Еле-еле набрали что-то. Покормили её. Утром, думаю, напишу на него (внука — СП) заявление. Пусть, падла, в тюрьме сгниет. Ночь подумала, маму увидела живую, уже отмыли, откормили немножко, и не стала писать заявление, не смогла.
Господь сам знает, что с ним будет, он моя кровь. Вроде бы он прекрасно живет там в Горловке, дом купил, жениться собрался.
На следующее утро поехали с мамой обратно. У мамы украинский паспорт, но только внутренний. Я позвонила в посольство Украины в Грузии, мне сказали: «Езжайте через Верхний Ларс, вас пропустят» (КПП на границе России и Грузии — СП). Всем говорила, что мама — беженка.
Совершенно чужие люди помогали нам, пропускали без очереди, помогали возить на коляске. Никто не спрашивал — русская, украинка, грузинка, еврейка, не досматривал сумки, не смотрел телефоны. Только вот эти бомбилы на машинах обдирали деньги, им было все равно, что война и у людей горе.
Я потратила все деньги, на привоз мамы у меня ушло 2500 долларов. Подруги помогли мне купить кресло, ходунки, лекарства. Я не могу оформить ей пенсию, у нее нет загранпаспорта. Мне помогут сделать его быстрее, потому что я лечила весь предыдущий консульский состав (сотрудников Украинского консульства в Грузии — СП). А что делать тем, у кого нет таких связей?
Мама как ребенок теперь у меня, иногда не узнает, заговаривается. Мы её заставляем ходить, жить, я её туда-сюда гоняю. Ночью лежит и каждые 15 минут: «Люди, господи, помогите, умираю с голоду, умираю, помогите». Тишина. Раз, два, три, четыре, пять: «Помогите, люди добрые, умираю с голоду. Господи, Иисусе Христе, спаси меня».
