Текст публикации в Инстаграме
Я в армию пошел весной прошлого года. Мои друзья постоянно меня отговаривали: «Зачем тебе эта армия? Там же дедовщина, тебя бить будут». Я такой человек — если мне что-то кто-то запрещает, либо говорит, что это плохо, я хочу это сам увидеть, проверить. Я пошел в военкомат. У меня болезнь, хронический нервный тик, меня не должны были брать в армию. Но я сам хотел, с ходу в военкомате сказал: «Меня проверять не надо. Пишите, что я хочу в армию». Мне очень повезло, у меня очень хорошая часть. Тут дедовщина абсолютно искоренена.
До войны я ощущал себя свободным человеком. Я хотел продвигать себя в плане ЛГБТ, потому что для меня важно, чтобы люди осознавали, что мы тоже есть, тоже существуем. И на войне мы тоже есть. Я не хочу идти по улице и бояться обнять своего парня, поцеловать его. Чтобы не было никаких у меня ни ярлыков, ни границ.
[В АРМИИ] я к этому немножечко аккуратно подступал. Я сначала прощупывал почву, чтобы понять, как это правильно людям преподнести. Разные есть люди, разные мнения, есть бешеные, дурные люди. Потом оно само все произошло случайно. Случился маленький форс-мажорчик, который заставил меня ускориться.
Я переписывался со своим парнем в казарме, и меня позвал командир. Я думаю, все знают, что, когда командир зовет, надо бежать немедленно. И я забыл, что у меня [на телефоне] стоит функция «не выключать экран», а во-вторых, я не вышел из телеграма и оставил телефон на койке. А там были немножко пикантные материалы.
Я возвращаюсь от командира, смотрю, а все ребята держат мой телефон и начинают орать на меня. Я сразу понял, что случилось. Сразу пошли вопросы: «Как это возможно?», «Как вы это делаете?», «Как может быть, чтобы парень парня в одно место пихал?».
Я сказал: «Да. Я такой — нравится вам или не нравится. Кто хочет общаться, кто не хочет — мне пофигу. Это ваше дело, что вас это удивляет, для меня в этом ничего странного нет. Это то же самое, что фотография какой-то девушки. Просто там мальчик. И всё». Я начал преподносить им это, чтобы они поняли, что в этом нет ничего плохого: «Я с вами сплю в одной казарме. Я с вами ем в одной едальне. Я с вами общаюсь. Чтобы как-то проявлять себя с той стороны, что я к вам цепляюсь — этого во мне никогда не было».
Был немножко мини-буллинг, например: «О, смотрите. Это наш пидор пошел». Или в душе голые мужики, я захожу, и все такие: «Ой, ребята, не надо ронять мыло, наш Пашка пришел». Я пытался не обращать на это внимания, потому что я культурный человек, меня так воспитали.
Я понимал, что рано или поздно это закончится — им придется смириться, потому что им со мной служить еще очень долго.
Так и получилось. Люди поняли, что все нормально, я ни к кому не пристаю, никого не трогаю, никого не обижаю. Где-то на 7 месяце службы это уже полностью искоренилось. Начались уже такие более дружеские шутки — люди шутили не для того, чтобы подколоть, а просто шутили в компании. Все посмеялись, всё хорошо.
Меня командир зовет «Зайчик». [Среди начальства] шуточки были тоже поначалу: «О, наш Пашенька пришел. Держите штанишки, ребята». Со временем они увидели меня на войне, в работе. Командир начал понимать, что я нормальный человек. Не спорю, конфликты у нас тоже с командиром бывают, мы можем с ним сильно поссориться, но просто по работе, на эту тему — нет.
Здесь идет война и, независимо от того, кто ты по ориентации, у каждого есть свое дело, которое мы должны делать на все 100%. Если я что-то плохо сделаю, наорут на меня независимо от того, гей я или не гей. Так же и на моих друзей. Все одинаковы.
У меня есть друг здесь, он тоже гей, но закрытый. Есть социальная сеть для геев — Hornet, я случайно там его нашел и написал: «Ага! Спалился». Ему пришлось мне все рассказать. [Среди сослуживцев] я больше никого не встречал. Все закрытые, никто не хочет себя спалить или открыться. Я постоянно даю человеку понять, что он может мне открыться, я поддержу.
Я подписан на множество телеграм-каналов, где участвуют геи-военнослужащие, я там переписываюсь. Это мне помогает быть среди своих, мне важно, чтобы у нас было общее мнение, чтобы меня все понимали. Там есть много генералов, майоров, которые могут помочь, что-то посоветовать.
Мой парень живет в Киеве. Мы каждый день созваниваемся: он мне расскажет, как у него день прошел, я ему расскажу, как мой. Он по профессии повар, однажды спросил, нужны ли нам повара — хотел устроиться на работу в часть, где я нахожусь. Я ему запретил, потому что я не хочу и за него переживать, и за себя. Мне и так стресса достаточно.
До сих пор очень тяжело в моральном и психологическом плане. Когда начались обстрелы, и я услышал свист полета первого снаряда, я понял, что начинается что-то ужасное. Я очень боялся, падал в окоп, начинал плакать и молиться Богу, чтобы все это закончилось. Со временем человек ко всему привыкает. Я понял, что все будет хорошо, меня дома ждет мама, меня в Киеве ждет мой парень, меня ждет бабушка, моя семья, ради них я должен держаться, я должен быть сильным. Я себя этим постоянно успокаивал, часто молился, снова уверовал в Бога.
До армии у меня случилось горе — пару лет назад трагически умер мой отец, его машина сбила. Я до этого был очень сильно верующим, для меня это был сильный шок, я начал спрашивать себя, как Бог мог позволить, чтобы мой отец умер, он же был единственным для меня дорогим человеком. Я начал сомневаться, что там что-то есть, и стал атеистом.
Когда начались боевые действия, я начал понимать, что есть какая-то сила, которая меня охраняет, поверьте, я 3 раза должен был умереть. Я начал думать: блин, как я мог отказаться от Бога?
Я не жалею ни капли, что я здесь, я защищаю свою родину, свою страну и семью. Случилось так, как должно было случиться. Я постоянно с мамой шучу: «Там где-то сидит в бункере эта скотина Путин и думает: „Блин, Пашка пошел в армию, надо развязать войну“».
