Текст публикации в Инстаграме
Я было под Ирпенем. Из таких сел не организовывают эвакуации, потому что о них не знают. С одной стороны там Ирпень и Буча, которые полностью уничтожили. С другой — военная часть. С третьей — Житомирская трасса. Все это очень сильно обстреливали. Не было такого, чтобы не стреляли. Я третий день сплю без подобных звуков и чувствую себя очень странно, постоянно просыпаюсь и дёргаюсь.
Мы знали, что есть два вида оккупантов: одни ведут себя относительно спокойно, приходят, просят еды, чего-нибудь еще и уходят. А есть те, которые кидают гранату в дом и потом заходят. И мы боялись, не понимали, что с нами будет. Сначала у нас отключили интернет, потом свет, потом газ взорвали специально. Доступа к продуктам у нас, конечно, не было. До нас пытались выехать три колонны по Житомирской трассе. Всех расстреляли полностью. С наших районов, наверное, погибло человек пятьдесят. Из Ирпеня еще больше. Люди выезжали на Житомирку и всё. Там, видимо, какие-то чеченцы или я не знаю, кто они. Они просто стреляли. Поэтому мы очень сильно боялись выезжать. Но когда у нас отключили газ, мы поняли, что у нас нет вариантов. И мы решили пробовать.
Собрались за два часа. Мы ехали туда с пониманием: либо мы умрем, либо прорвемся, но назад мы не вернемся. Нам было очень страшно, но мы попробовали. Решили ехать колонной. За нами ехали где-то еще двадцать машин. Нас было четверо в машине. Мы ехали и тренировались, как мы будем ложиться, если нас будут обстреливать. Где-то за пять километров до трассы стояли наводчики — такой кавказской наружности — и что-то говорили в рацию. Мы выехали на Житомирку, проехали еще полкилометра и услышали выстрелы: тр-р-р-р-р. В половине машин были дети, и мы обклеивали машины знаками, что там дети. Но от житомирской трассы ничего не осталось, там была пыль — наверно, они не видели этих знаков. Или видели. В общем, нас расстреляли.
С нашей улицы я узнала двоих человек, которые погибли. Это я уже по факту узнала, там мы не разбирались. Как я поняла, они заглохли или что-то им пробили. Они вышли из машины, в машине был ребенок. Они вышли и… просто их смело. Там калаш был. Мы потом нашли пули у себя в машине. У нас был опытный водитель. Он сделал полицейский разворот. У нас в машине выбило два стекла. Рядом со мной сидела моя сестра, мы пригнулись. Там, где она сидела, пролетели пули и пробили подголовник, сестре оглушило ухо. Мы не понимали, что происходит. Вообще не знаю, как водитель сориентировался, но мы были в шоке. Я лежала и не знала, что происходило. Я просто видела пыль. Я знала, что стреляют по машинам. Слава богу, они были только с одной стороны.
Мы добрались до разворота. Проехали опять этих наводчиков. Нам навстречу ехала еще одна колонна, не с нашего села, а чуть подальше. Мы им сказали, что нельзя ни в коем случае туда ехать. Сестра была уже белая, тряслась. Мама тоже. Мы были просто в шоке. Мы не знали, сколько было за нами машин. Мы не знали, что вообще произошло. Мы просто бежали. И потом мы наткнулись на наш блок-пост. Большинство поехали назад, а мы решили прорываться еще раз. Потому что, если бы мы вернулись, после того что с нами произошло и снова бы оказались без еды и воды… Мы решили, что-либо нас убьют, либо мы прорвемся.
Наши парни нам помогли. Провели туда, поближе к Житомирке, сказали, как можно пробираться, а им дальше было нельзя. Мы километр ехали по полям. И прорвались. Мы видели этих россиян, которые в нас стреляли. Они нас, слава богу, не увидели. Что с ними случилось с остальными, я не знаю. У нас глушили связь. Мы не можем даже физически дозвониться. Мы ехали очень долго, проезжали страшные места. Села, где не осталось ничего. Мы даже видели, что что-то догорало. Школы, дома. Просто вот под ноль. Пара домов стоит с выбитыми стеклами. Никого нет. Что-то там горит и все.
Сначала был ужас, а потом мы ехали и удивлялись, насколько все объединились, насколько украинцы стали друг друга поддерживать. Нам военные на блок-постах улыбались. Мы едем, они видят расстрелянную машину, мы хотели им передать еду, они отказались. Нас военный остановил на блок-посте и подарил веточку котиков (вербы — И.К.). Мы с мамой рыдали, наверное, полчаса.
Сейчас я нахожусь в Западной Украине. Нас приняли абсолютно незнакомые люди. Тут люди боятся, когда где-то там, в сорока километрах ракета пролетела. По сравнению с тем, когда каждый день хреначат грады, тут уже настолько не страшно! Для меня это уже фигня. Конечно, людям страшно за свой дом. А ты понимаешь, что уже этого не боишься. Тут безопасно.
Я думаю, что такое место, как наше село, не одно. И это просто геноцид. У людей нет ничего. То есть ты решаешь: либо медленно умереть, либо быстро. Прорваться и все. У нас был такой выбор. А я знаю людей, которые побоялись, сказали: мы не можем, у нас дети. Я их понимаю. Мы оставили им еду, наш генератор. Но у них рано или поздно закончится и бензин, и еда.
То, что я пережила — не так страшно, как-то, что пережили другие. Я не потеряла никого из близких. Я потеряла знакомых, которых расстреляли. Но я с ними просто общалась. А я знаю случаи, когда убивали всю семью, оставляли ребенка. Или детей убили, а маму оставили. Я не знаю, как такое можно пережить. Я не потеряла никого из близких, мы не были ранены. Все навсего машину расстреляли. И всё.
