Я не понимал, что найду: труп или живого

Я позвонил Надежде: «Ты дома?» — она: «Нет, я на работе». — «Ростик дома?» — «Да».

Ростик у нас [в клубе] тренировался с пяти лет. Мать Ростика Надежда — реаниматолог в детской реанимации. Она одна воспитывает ребенка. Мы ее привлекали на соревнования как доктора.

Я знал, где они живут: неоднократно подвозили [их] домой и забирали на соревнования. Побежал туда.

Первое, что я увидел [у дома] — женское тело. Молодая женщина была вся усыпанная блядской крошкой с панелей. Это же дом панельный. Над ней были люди.

Был сплошной гул: каждый звал своего знакомого, члена семьи. Сто человек одновременно кричат разные имена.

У меня была единственная задача: определиться, что с Ростиком. На первом этаже [дома] амбулатория находится, остался козырек. Я видел, что залезу на козырек, с козырька по решетке антивандальной — на третий этаж, а дальше по обстоятельствам.

Когда залез, увидел, что в квартире стояла женщина с ребенком. Решетку невозможно было открыть ни снаружи, ни изнутри: она сплошная. Я начал ее дергать, залезли еще ребята. Мы втроем вырвали эту решетку.

Я спросил, есть ли еще кто-то дома, женщина мямлила что-то. У нее [был] шок. Я ребенка передал ребятам, потом маму.

Мы с ребятами из решетки сделали лестницу. Нам еще какую-то фигню подкинули — как-то уперли, зафиксировали, и уже по этой решетке я залез на третий этаж.

Я не понимал, что найду: труп или живого человека. Выбежал в коридор, со стороны кухни был Ростик. Он был в верхней одежде, собирался к репетитору, когда прозвучал взрыв. Кухонные ниши упали одна на одну и организовали такой треугольничек. Это спасло ребенка от завала.

Он меня сразу узнал. У меня маты перли, наверное, больше, чем любые другие эпитеты. Не до обнимашек было, не до приветствий.

Я его спустил ребятам вниз, держа за курточку, за шиворот. Мы ушли в безопасное место, потому что начался обвал межэтажных перекрытий.

Дальше [у меня] не было возможности искать [пострадавших]. Скажу честно, [и желания] не было, как бы это ни звучало жестоко. Если бы не шоковое состояние, вряд ли бы я [вообще] полез туда. Я забрал мелкого и ушел.

Пока мы вели его в безопасное место, Ростик много разговаривал, у него не закрывался рот. Лепетал, что взял с собой рюкзак, [учебник] украинского языка, пауэрбанк, и очень обидно, что [дома] остался планшет, кот Беляш, собака Кола. Повторял это как мантру.

Минут через 15 пришла [его] мать. Она была в шоке. Обняла его: «Ты мой самый лучший сын, ты мужчинка».

Мы с [коллегой] пошли домой, взяли бутылочку бурбончика, навернули и даже друг с другом не разговаривали. Мы не понимали, что произошло.

В 11 часов [вечера] я решил открыть инстаграм и офигел от того, сколько у меня запросов, лайков и всего остального. Начали разгонять информацию о том, что я герой. Таковым я себя считать не хочу: один я бы там ничего не сделал.

Там многие люди делали [всё], чтобы минимизировать [число] жертв. Мужики по пять, по десять человек своими руками машины поднимали и выносили, чтобы могла проехать скорая помощь.

До сих пор не понимаю этого удара. Жилой дом, вокруг детские сады, две школы и магазин рыбных снастей… Это пиздец какой-то.