Большинство не хотят воевать — просто плывут по течению

Рано утром 26 сентября в дверь позвонили. Открыла мама и позвала меня. Мне дали повестку. Я растерялся и подписал ее. Согласно ей, я должен был явиться в военкомат на следующий день, но никуда не пошел. Жил дальше обычной жизнью.

Я не знал, что нужно делать, когда приходит повестка. Не следил за новостями о мобилизации, потому что сначала объявили, что призывают только людей с боевым опытом или определенных специальностей. Моей в этом списке нет. А в обычной жизни я работаю сборщиком-комплектовщиком в компании, которая производит корпоративные подарки.

Через две недели на станции [метро] Волоколамская ко мне подошли два полицейских. Сказали, что меня нужно проверить: мол, я нахожусь в розыске по уклонению от мобилизации. Мы поднялись к ним в отделение [на станции метро]. Они проверили: я действительно в розыске. Меня трясло, чуть ли не тошнило.

Полицейские отвезли меня в ОВД, сняли отпечатки пальцев, а после мы поехали в военкомат. [Они] хотели сразу провести призывную комиссию (она принимает решение о годности к службе — СП), но у меня не было с собой документов. Начальник комиссии сказал съездить домой за ними. Со мной поехали двое полицейских.

Когда мы вернулись, он хотел провести [заседание] прямо в своем кабинете вместе с одним солдатом (по закону в комиссии должно быть минимум шесть человек — СП). Я хотел снять процесс на видео в надежде, что решение можно будет обжаловать. Но начальник сказал, что снимать нельзя. После этого они [все же] собрали ее в полном составе.

Я объяснял, что у меня нет боевого опыта. Спрашивал, по каким критериям люди подпадают под мобилизацию. Начальник говорил, что не обязан отвечать на такой вопрос. Я говорил, что не проходил медкомиссию и у меня жалобы на живот. Меня отправили ко врачу, тот пощупал живот — сказал, все нормально.

Решили, что меня нужно мобилизовать. В тот же день меня отправили в Кубинку (город в Московской области — СП), в парк «Патриот», где я три дня жил и ничего не делал. С моей призывной комиссии я встретил пять человек. Один из них в первый день ходил не очень трезвый, а во второй разговаривал сам с собой. Ночью [он] слезал с кровати и упал. Минут через десять его нашли в коридоре с приступом эпилепсии.

В парке «Патриот» мы жили в детском лагере. Он чистый, есть горячая вода. Двенадцатого октября мы поехали в полевой лагерь, где жили в палатке два или три дня. Снова ничего не делали, просто жили своей жизнью, никому не нужные.

Нам сказали [самим] купить тактические перчатки (перчатки с защитными элементами — СП), налокотники и наколенники. Они вместе стоят около двух тысяч рублей. Мой брат купил их [для меня]. Те, кто не купил за свой счет, будут без этих вещей. Остальную форму — в том числе зимнюю куртку и штаны — выдали в военкомате. Не мерзну.

В пятницу нас привезли в Калининец (город в Московской области — СП) в военную часть, где мы снова ничего не делаем. По приезде с десяти часов утра и до шести вечера мы просто сидели на траве, потому что о нас [в части] никто не знал. Только через четыре дня народ потихонечку начали распределять по другим частям.

Если твоя специальность нужна: к примеру, ты артиллерист — тебя забирают в артиллерию. А если не нужна — распределяют хаотично, куда попало.

Ощущение, что про нас особо никто не знает. Всем все равно. С момента моей мобилизации мы строились раза три-четыре. Средний возраст мобилизованных — примерно тридцать семь лет. Есть и такие парни, как я: около двадцати семи. По профессиям встречал электрика и таксиста. В основном тут люди из Москвы и области. В части находятся срочники и мобилизованные офицеры, но они с нами не общаются. С нами вообще никто не разговаривает.

Мы здесь только едим и спим, все остальное время предоставлены сами себе. Едим нормально и не централизованно, кто хочет — идет в столовую. Некоторые ходят в чипок (военный магазин на территории части — СП). Живем в казарме — полуразбитом бетонном здании.

В части мобилизованные несколько раз пили алкоголь. Если это замечали [офицеры], алкоголь забирали. После этих случаев у всех, кто входит в часть, проверяют сумки. Хотя через забор все равно можно перекинуть.

Из части можно выйти и встретиться в городе с родственниками. Некоторые ходят в город просто в магазины. Насколько я знаю, никто не сбегал.

Главное правило — ничего не снимать: ни офицеров, ни здания. Телефоны пока при нас, и я на связи с родственниками.

Я стараюсь маме ничего не рассказывать, говорю, что всё нормально. Она очень сильно переживает, плачет — винит себя, потому что дверь открыла и меня позвала. Отец и брат не хотят, чтобы я здесь находился, но более-менее спокойно воспринимают ситуацию. Скоро они приедут меня навестить.

Говорят, что нас должны отправить в Беларусь, или сначала в Мулино (поселок в Нижегородской области — СП) на подготовку, а потом в Беларусь. Почему Беларусь, я не знаю. Кто-то говорил, что мы как бы «охрана территорий», но что это значит, я не понимаю. А офицеры нам не отвечают на вопросы.

Большинство [тут] не хотят воевать — просто плывут по течению. Я знаю еще двух людей, которые не хотят здесь быть и собирают бумаги, чтобы попасть домой. Еще несколько формально не должны были подпасть под мобилизацию — они готовят документы [что не служили/имеют родственника на иждивении и т. д.], чтобы их забрали. Есть те, которые рады — чуть ли не добровольцы.

Я отправил жалобы в военную прокуратуру, в правительство Москвы, в управление президента. Чудо, если одна из жалоб сработает. Жду реакции, но маловероятно, что они ответят. Я считаю, что меня забрали незаконно.

Я не представляю, как можно убить человека. Умирать тоже не хочется. В тюрьму тоже. Честно, я не знаю, что делать.