Текст публикации в Инстаграме
У меня не было желания воевать, присутствовал риск, что могут отправить на фронт. В марте я решил [бежать из армии]. Мне пришла идея, кто мог помочь: люди из моего компьютерного детства. Мне было 12 лет, я играл в онлайн-игры, общался на форумах с ребятами.
В один день, после того как мы лед долбили, я зашёл [в казарму], переоделся, открыл окно и вышел. Пошёл в сторону автопарка: [типа] ты просто идёшь на наряд свой или со столовой.
Часть огорожена, но можно спокойно выйти. Снега в этом году было столько, что забор засыпало, и ты мог его просто перейти, как с горки спуститься. Там меня ждало такси до Питера. [У таксиста] была куча вопросов, но я сказал, что еду на день рождения к брату, к вечеру вернусь.
Я понимал, что у меня есть два дня (по истечении двух суток сбежавшего объявляют в федеральный розыск — СП). Если поймают, мне светил срок. Я так время не собирался провести, поэтому максимально подготовился: [читал] гайды, материалы по выживанию в лесу. Прочёл процедуру [получения] политического убежища, убедился, что я в неё попадаю.
В Псковской области я переходил границу. Был укомплектован, как солдат: провиант, спальный мешок, пять-шесть слоев одежды.
Старался конспирироваться, бычки собирал за собой. Телефон в фольге, чтобы не могли отследить сигнал. Шёл по компасу.
Там болото, я шёл по льду. Мне повезло с морозами, —15 было. Несколько раз [всё равно] под лед ушёл ногой.
На границе увидел наблюдательные вышки. У меня был максимальный страх в этот момент. Я молиться начал и давать обещания перед богом, что выполню то-то и то-то, если он меня проведёт.
Начал зумить с телефона вышки — на вышках нет никого. Война идёт, а России вообще по барабану, что там на границе с Латвией происходит.
Я просто перелез эту несчастную колючку, перебежал нейтральную [полосу]. Там уже был латышский забор, достаточно сложный, 2,5 метра, может, высотой.
Сунул спальный мешок между колючей проволокой и стальным забором. Там такие штыки торчали. Должен был на них наткнуться и застрять, но мне повезло.
У меня бешеный адреналин был. Но в детстве были ситуации пострашнее: я решил похвастаться перед девчонками и пошёл своровать что-то в магазине. Меня поймали, позвонили маме. Тот стыд, который меня следующие две недели преследовал, что кто-то об этом узнает, для меня был гораздо больше страхом, чем этот.
Перешёл через границу. Вставил симку другую, написал [тем, кто мне помогал], что всё в порядке. Волнения кончились.
Люди, которые мне помогали, не спали. Никогда этого не забуду. Все блага жизни, которые мне достанутся в будущем, обязательно с ними разделю.
Я дошёл до автобусной остановки. Грязнющий был, выглядел как бомж. У меня был рассечён лоб — перелезал через колючую проволоку.
У меня была водка. Если б не водка, я бы замерз в лесу. Сидел, пил эту водку, курил, подъехала машина.
Увидел, что это погранцы. Они заговорили на русском. Объяснил им ситуацию, мол, я запрашиваю политическое убежище.
Погранцы ржали: «Для тебя такое было испытание, даже водку не смог допить». У меня из 0,5 водки осталось 250 грамм, не было желания набухиваться в самый ответственный момент жизни.
Всю ночь меня допрашивали, [потом] перевезли в центр для беженцев. Я был уверен, что мне дадут статус — меня [в России] объявили в федеральный розыск.
В центре для беженцев была почти тюрьма. Вы там группами ходите, мужчины с мужчинами живут, женщины с женщинами. На полтора часа давали телефон в день. Опять бетонка и колючая проволока — всё как в армии. Сильно давало по мозгам, что я одну тюрьму на другую сменил.
Вокруг меня все были англоговорящие, на русском я мог говорить только с пограничниками. Но это сыграло мне на руку, сейчас у меня A-2 английский (один из начальных уровней знания языка — СП).
Погранцы меня троллили: «Как Латвия?» — «По ту сторону забора, наверное, хорошо, тут вот — не очень».
После двух месяцев меня перевезли в открытый лагерь. Это просто общежитие, ты свободен, иди хоть на все четыре стороны.
Родители тогда каждый день мне звонили, плакали: «Что ты наделал!». В жизни я очень часто слышал слова — что я наделал. Я злился: мне нужна была поддержка.
Ещё в детстве, 14 лет мне было, я приходил к ним и говорил, что хочу посмотреть мир. Близкие говорили: «Ну что ты, там же эти пиндосы, бога нет, все ужасно».
Ульяновск — довольно криминальный город. К тебе подойдут на улице за то, что в цветных штанах ходишь, и стрясут денег. [Здесь] мне не надо по городу ходить в черном, кого-то строить из себя. Эти неудобства исчезли. Жить тут безопасно.
Я гнул свою линию, говорил [родителям], что не делал что-то плохое, это борьба за мою жизнь, свободу. Сейчас у них другое отношение, я их изменил в этом плане. Меня [здесь] не режут, не убивают, ориентацию я не поменял свою, ценности семейные по-прежнему для меня имеют первостепенное значение.
В августе я получил статус политического беженца. [Теперь] могу перемещаться по всем странам Европейского союза. Виделся с другом — сразу поехал к нему в Польшу.
У меня друзья близкие [появились], беларусы. Они были на митинге во время выборов в 2020 году, были в заключении, бежали [из страны]. Оказались в лагере для беженцев, с тех пор мы знакомы.
Недавно мы играли в «Правда или действие» и был вопрос: «Что самое счастливое в вашей жизни?». Парень [из Беларуси] ответил: «Я нагибал КГБ беларусское, оказался здесь, сижу живой, меня не преследуют, я волен делать то, что хочу». Все проигнорили это, но я улыбался: он такой же человек, как и я — мы бросили вызов и выиграли.
У меня друзья-украинцы есть, никто мне за всё это время плохого слова не сказал.
Если говорить про тех, кто за войну — в Латвии очень много [таких] людей. Я и российские флаги здесь видел. Они хотят «русский мир», но когда ты начинаешь говорить про жизнь в России, они уже думают: наверное, нам не так это и надо.
У меня было 50 евро, я пришёл в другую страну, не зная тут ни одного человека. Сейчас живу в своей квартире, недавно переехал из лагеря, наконец-то общажная жизнь закончилась. Планирую волонтерством заниматься, в Красный Крест, наверное, пойду.
Очень смешно проблемы людей [наблюдать]: они ленятся, не могут чем-то заняться, несчастны — я сам таким был. Но сейчас — мне пригрустилось, я вспоминаю одну мысль: я не в армии. И мне так хорошо становится!