Текст публикации в Инстаграме
Я 1 марта на самом видном месте в центре Боровска я нарисовал картинку «Остановить войну». На ней были две пробитые пулями каски и ленточки с цветами российского и украинского флагов. Через три дня картину закрасили.
Когда я подошел восстановить работу — тут же подъехала полиция. Они там дежурили специально. Меня отвезли в отделение. Я сказал, что не поддерживаю войну и выражаю в картинах гражданскую позицию. Никакие меры тогда не приняли, но выдали мне предостережение, чтобы я не портил фасады.
25 марта я нарисовал девочку под бомбами, и тогда дело дошло до суда. Если первая картина была порывом в ответ на шок, то эта — осознанной реакцией на войну.
В апреле мне присудили штраф за дискредитацию армии — 35 000. Горевать особо нечего, я думаю, исход моего дела был предрешен. В постановлении не указали срок оплаты, я решил ждать напоминания, но прошло уже полгода. В итоге я так его и не заплатил.
Как только стало известно решение суда, люди начали приходить ко мне домой с предложением оплатить штраф. Мне отправляли деньги отовсюду, не только из Боровска, и набралась огромная сумма, размером в 5–7 штрафов.
На эти пожертвования я издал три альбома своих работ. Я постарался выяснить, кто мне перечислял деньги, и передал им книги бесплатно. Еще отправил альбомы в музей истории ГУЛАГа, в местную школу и библиотеку. Остальные продаются в магазинах города.
Я на этом не остановился. На подпорной стенке кафедрального собора написал крупными буквами «Z — безумие». Закрасили. Я написал там же: «Z — позор». Тоже закрасили. В последний раз я написал: «Z — баста».
В ответ на частичную мобилизацию я нарисовал кладбище. Над ним — несколько журавлей и слова Расула Гамзатова: «А в том строю есть промежуток малый, быть может, это место для меня». То есть место для призывника.
Потом у меня был целый цикл — я рисовал портрет кумира и приводил его антивоенную строчку. Так появились Высоцкий, Цой, Галич, Евтушенко, Шевчук и Ким. Всех, кроме Цоя, закрасили.
Я взял сюжет плаката советских времен, который символизировал дружбу Украины и России — стоят две девушки, взявшись за руки. И назвал картину «Ностальгия». В ответ на массированную бомбардировку Украины я нарисовал картину «Небо без ракет». Это единственные две антивоенные работы, которые остались нетронутыми.
После этих работ меня снова вызвали в полицию. В кабинет зашел майор ФСБ. Мы вместе с ним писали объяснительную. Я сказал, что война — чрезвычайно подлая затея, позор на всю страну. Сказал, что тот, кто все это устроил — преступник, и это признано уже во всем мире.
Майор отреагировал очень спокойно, никаких эмоций не показывал. Я у него спросил, что дальше, он сказал, что дело возбуждать — это не в их компетенции, а объяснительную они передают начальнику полиции. Меня отвезли домой, и все. Говорить с ним было не страшно, я к таким беседам уже привык.
Полиция относится ко мне как бы с уважением. Они звонят и спрашивают: «Ну, вы придете или…?». Я говорю: «Давайте „или“». Тогда они приезжают за мной, отвозят в отделение, потом домой. Учитывают мой возраст.
Моего деда и дядю расстреляли, отца посадили в 1937-м на 10 лет. Когда он вернулся с Колымы, ему нельзя было жить в радиусе 100 километров от больших городов. Тогда он купил полдомика в Боровске (находится в 115 километрах от Москвы), и вот сейчас в нем живу я.
Я сделал несколько настенных мемориалов с портретами репрессированных в Боровском районе, но власти их уничтожили. Книгу памяти репрессированных мне не дают издать, экспозицию в краеведческом музее сделать тоже не разрешают. Калужские власти отказались мне давать доступ к архивам МВД и УФСБ (Управление ФСБ по Калужской области).
На меня неоднократно заводили административные дела в ответ на картины на тему репрессий. По статье за хулиганство. То есть якобы я просто испортил стену, а никакой политики там нет.
Я не боюсь. Мне 84 года, терять мне нечего. Работу я не потеряю, близкие от меня не отвернутся. За родных мне в целом спокойно, они люди взрослые, самостоятельные. Ну и потом, если я буду бояться и молчать, значит, я стану соучастником преступлений.
Я пишу картины на стенах, потому что не вижу другого способа выразить свою позицию. По моим возможностям — это самый эффективный способ. В газете мне не дадут ничего напечатать, как оратор я не ахти, выйти на одиночный пикет с плакатом — ну это разве дело?
Места для картин я выбираю такие, где их может увидеть наибольшее количество людей. Мне важно, чтобы люди задумались, глядя на них. Со стороны жителей Боровска я не чувствую плохого отношения. Возможно, кто-то и против моих рисунков, но они молчат, проходят мимо.
Прекращать я не собираюсь. Самая последняя моя картина — про репрессии. Я написал «1937» и ниже: «Продолжается».
