Текст публикации в Инстаграме
Обстановка на оккупированной территории сильно изменилась по сравнению с тем, что было в начале войны. Приехали новые военные, в том числе те, которые были под Киевом и в Буче. Все они очень подавленные, злые, как будто бы в угол загнанные.
В марте–апреле в Херсоне были активные протесты, митинги. Сейчас никаких митингов уже нет. Это опасно. На улицах абсолютные девяностые, полное беззаконие.
Не работают светофоры, очень много побитых машин. Работают продуктовые магазины, где можно купить только элементарные продукты типа муки и круп. Мародерства здесь больше нет, потому что нечего мародерить. Магазины, которые продавали бытовую технику или одежду, давным-давно разворованы, закрыты и заколочены.
Не работают ни театры, ни кинотеатры, ни галереи. Все, что я могу — выложить свои работы в интернет.
Война заставляет людей повзрослеть. Многие были не готовы к таким эмоциональным потрясениям. Я тоже не был. Все, что я делал, было больше зациклено на себе, на своих амбициях. Сейчас стало очевидно, что личные цели абсолютно вторичны по сравнению с тем, что происходит вокруг. Я больше не верю, что творчество может существовать в отрыве от общества и его переживаний.
Я видел художников, которых война сломала. Которые только сейчас делают первые попытки вернуться к работе. Когда живешь в постоянном стрессе, для творчества просто нет энергии.
В обычной жизни художник — это такой пестрый попугай, который что-то там кричит и красит перья, лишь бы выделяться. Раньше нужно было гоняться за галеристами, доказывать людям, что твое искусство может быть важным. А теперь искусство обрело силу, которой у него давно не было. Мои работы мобилизуют людей, они позволяют выразить те чувства, которым нет выхода.
До войны на само творчество уходило гораздо меньше времени, чем сейчас. Во время войны на передний план вышло само искусство. А есть те, кто оставил свою деятельность и ушел на фронт. Поменяли кисти и холсты на автоматы.
Я вижу очень много неприятных вещей, они исходят в том числе от российских военных, которые здесь в городе осели. [Мои] чувства лучше всего передаются через телесные образы. Например, оторванные ноги. Довольно распространенное явление там, где есть артиллерийские обстрелы. Война — это все про ноги, конечно.
Возможно, для украинцев, которые остаются в стране, мои работы сейчас не так актуальны. Здесь все и так видят весь ужас. Но это может быть актуально для европейцев, американцев. Они от этой войны уже давно устали, а для меня это до сих пор реальность. Я это вижу каждый день. И это мой выбор. И мои работы — это напоминание о том, что война продолжается.
Мне бы очень хотелось, чтобы россияне эти работы видели. Им рассказывают, что нас сюда пришли спасать. Но за последние полгода нас не спасли, нам устроили социальное дно. Российские военные принесли его сюда.
Я думаю, россияне не готовы смотреть на оторванные конечности. Им проще воспринимать это как спецоперацию, которая ведется оружием дальнего боя.
Через мои работы я в том числе пытаюсь выразить, почему люди поддерживают эту войну. По-моему, они хотят получить те же чувства, что фанат на футбольном матче. Твоя команда выигрывает, ты испытываешь гордость. Постсоветское общество в 90-е годы, после развала Советского Союза, вдруг осознало, что вся его жизнь — это мыльный пузырь, иллюзия. Было ощущение позора, россиян оно до сих пор смущает.
Если ты не испытываешь гордость за себя, ты пытаешься испытать чувство гордости за что-то другое — чтобы не испытывать чувство страха. За этим россияне идут в телевизор. Там можно почувствовать свое единство с футбольной командой, с вооруженными силами, которые, как тебе рассказывают в телевизоре, диктуют остальному миру свои правила.
При этом я верю, что война может в лучшую сторону изменить и российское общество. Дать свободу личности, которая позволила бы развиваться. Но, чтобы получить свободу, надо постараться, преодолеть страх.
Безопасность — это величина, которая познается только в сравнении. Поэтому я остаюсь и выкладываю свои работы из Украины. Я не хочу вечно бояться и убегать.
