Текст публикации в Инстаграме
Влада.
До 24 февраля наш план на случай войны был: уезжать. Наши образ жизни и профессия позволяли переехать в любую страну и там достаточно хорошо жить.
24 февраля мы загрузили машину, отстояли очередь за бензином, очередь в банк. Из Одессы мы могли достаточно скоро попасть в Молдавию. Выехали, а потом просто молча развернулись и поехали домой.
Первые фотографии войны мы сделали в начале марта. Приехали как волонтеры на вокзал. Костя сделал кадры, как мужчины прощаются с семьями, уезжают женщины и дети. Мы поняли, что нам есть, что фотографировать. Просто это будет нечто совершенно другое.
Мы въехали в Ирпень и в Бучу до журналистов, мы видели всё. Но мы были наивны, в начале войны у нас был принцип: не снимаем мёртвых, хотим, чтобы наша фотография давала надежду. Это вылилось в то, что наши фотографии взяла российская пропаганда: «Вот, [там] был фотограф, и видите, у него нет мёртвых тел».
После этого мы поняли, что фотография, которая даёт надежду, и правдивая — это не всегда одна и та же фотография. Иногда, если ты хочешь, чтобы фотография была правдивой, она должна быть жестокой.
Мы не любим рефлексию на тему того, как нам морально тяжело. Это наш выбор. Когда сложно, мы можем всё оставить и поехать на день-два домой.
Одесса живёт нормальной жизнью, я только что могла пойти и поесть тар‑тар в кафе. Я могу себе позволить переключиться. А есть люди, которые не могут, потому что их дома больше нет.
Приезжаем: частный сектор Чернигова, возле разрушенного дома сидит семидесятилетний мужчина. Говорит: «Дом — это тлен, ерунда. А кто вернёт мне жену?». Мы встретились с ним в апреле, а в июле у них с женой было бы 50 лет жизни в браке. Я не знаю, как помочь человеку, который 50 лет прожил со своей женой, и её больше нет. Мы с Костей вместе почти десять лет, но если с ним что‑то случится, я не знаю, как жить.
Бывает, Костя беспокоится, что я еду с ним. Военные говорят: «Ты маленькая и хрупкая», — и оставляют меня в безопасном участке. И мне в этом безопасном участке в разы неспокойнее.
Мы регулярно попадаем под обстрелы. В последнюю поездку обстреливали непосредственно позиции, где мы находились. Мы с Костей оказались в разных окопах. Спасибо, у нас была рация, и военные разрешили ею пользоваться.
Мы хотя бы переговаривались: ты жив или не жив? Лежу и больше беспокоюсь не за себя, а за него, а он — за меня.
Худшее под обстрелом — если ты впадаешь в панику. Это вредит и тебе, и окружающим. Поэтому когда происходит какой-то треш, в моменте нам не страшно. Потом уже, когда прокручиваю в голове, что могло пойти не так, я могу закрыться в ванной и расплакаться. А Костя в такие моменты часами смотрит на ютубе видео, где какой-то чел рассказывает, как правильно упаковывать рюкзак.
Мои родители в июне, в разгар войны, подарили мне щенка чихуахуа. Рассчитывали, что я останусь дома с «ребенком» на руках, но не сработало. Мы начали брать его с собой. Он ходил по окопам, ночевал на позициях. Его зовут Укроп.
В начале войны люди бросались на человека с камерой, хотели рассказать свои истории. Все были уверены: сейчас мы покажем миру, российским подписчикам, что происходит, и все прекратится.
Сейчас люди устали, они чувствуют себя, как в зоопарке. Ты живёшь в подвале, квартира разрушена, нет воды, постоянно обстреливают. И периодически приезжает человек с камерой и просит тебя в сотый раз рассказать, что происходит.
Конечно, ты пошлёшь его на хрен. Было уже сотни таких, которые просили тебя рассказать, и это не помогает.
Амбиций быть документалистами у нас никогда не было. Мы правда любили то, что делали. Но [сейчас] я точно могу сказать: в love story мы никогда не вернёмся.
Мы сняли несколько свадеб военных, но это совсем другое. И он, и она не знают, будет ли у них то самое «долго и счастливо».
Мы ещё до войны смеялись, что у Кости есть суперсила: на свадьбе он всегда может определить, действительно ли пара любит друг друга. Сейчас ни на одной свадьбе военных, что мы снимали, не было такого, чтобы женились не по любви. Эту любовь можно ножом в воздухе резать.
Чтобы честно и искренно снимать любовь, внутри тебя должны быть определённые настройки. Не то чтобы мы лишились этих настроек… Но в ближайшее время у нас не получится переключиться.
Костя.
Когда ты прочитал новость и приехал [на место] снимать, новость уже не актуальна. Поэтому выбирать, куда ехать, мне помогает интуиция, и — только не смейтесь — прокремлёвские паблики. Там часто пишут новости до того, как они произошли.
С военными бывают разные ситуации. Они могут к фотографам абсолютно по‑разному относиться. Кто‑то вчера потерял своего товарища и связывает это с тем, что товарищ за день до гибели дал интервью. Его не переубедишь. Это нормально.
Самый мой большой страх — уйти в цинизм. Я вижу много профессионалов своего дела. Часто, послушав их разговоры, улавливаешь нотку цинизма. Я этого боюсь, поэтому стараюсь не забывать о людях, с которыми работаю.
Если твоя фотография недостаточно хороша, подойди ближе (фраза принадлежит фотографу Роберту Капа — А. С. Пушкин). Это моё небольшое кредо по жизни. Если ты что‑то плохо снял, подойди ближе и пересними, даже если это небезопасно. Уже постфактум ты поймёшь, стоило ли это того. Если бы я каждый раз взвешивал, безопасно или нет, я бы сидел дома.
[На войне] моя фотография стала лучше. Ты постоянно снимаешь в стрессовых условиях. Я не про мины и обстрелы. Я о неправильном свете, зелени — это боль фотографов, которую в мирной жизни мы пытаемся обходить. А тут [просто обойти] невозможно: приходится всё время думать, как падает солнце через листву, как отражается в танке.
Были ли предметы, оставшиеся у меня в памяти? Первая вещь была в Киеве. Ракета прилетела в частный дом, и вещи были разбросаны по улице. Я увидел альбом с фотографиями. Был ветер, страницы перелистывались и переливались среди пепелища.
После второй вещи у меня небольшой триггер на трёхколёсные велосипеды. Ракета прилетела рядом со зданием СБУ в Краматорске. Балконы осыпались. И один балкон [висит] пустой, а на нём стоит детский трёхколёсный велосипед.
Поехал бы я снимать другую войну, когда Украина победит и отстроится? Честно, я не знаю. Мне ещё предстоит работа над моими навыками. Сейчас мы снимаем войну, потому что война в нашей стране, это желание привнести немножко в победу. Но я думаю, что скорее да.
Работа военного фотокорреспондента была моей детской мечтой, но я всегда был уверен, что эта профессия мертва. На нашем курсе её приводили как пример на уровне древней живописи. Кому сейчас нужны военные фотокорреспонденты, когда есть GoPro? Сейчас я понимаю, что ошибался.
