Текст публикации в Инстаграме
Я врач. У нас человек — это человек, у него нет ни гендера, ни возраста, ни религии. Именно поэтому мы вне политики. За несколько дней до поездки закрыла специально все комментарии. Я понимала, что я просто открою воронку в ад. Находились люди даже среди моих близких знакомых, которые начинали писать какие-то осуждающие вещи.
ПВР — это огромный спортивный центр, два здания. Одно рассчитано на 600 человек, а второе находится в 15 минутах езды, поменьше. Я могла утром отработать в одном, вечером в другом.
Сейчас, когда меня многие спрашивают про что-то из этой поездки, единственное, что я могу сказать — это то, что я состою из историй этих людей. А бабуленька — это просто из всех этих историй, из всех этих людей, это прям мое, я бы сказала, кульминация.
Это был мой первый день работы во втором ПВР. Я подхожу к бабулечке, задаю вопрос, она сидит как зажатый ребенок и шепчет: «Я тебя не слышу». Сидит в шапке, в трёх свитерах, в зимних ботинках. Единственное, что она мне повторяла, что в подвале было очень холодно. Она два месяца просидела в подвале. Принесла ей еды, она кушает, зубки есть, все хорошо. Пошла делать дела, бегаю. Тут в коридоре вижу её в шапке, в пальто, с двумя сумками, куда-то активно идущую. Я такая: «Так, стоп». Она мимо проходной уже к улице идет бодро. Потом я узнаю, что ей 83. Для 83 она вообще очень бодрая бабушка.
Я несусь за ней, и здесь начинается моя активная фаза участия в её жизни и её — в моей. Поговорив с ней на улице 10 минут, понимаю, что она не осознает, где находится, что происходит. Говорит, что ей нужно успеть на поезд в Санкт-Петербург, нужно поехать в Ленинградскую область к своему родному брату. Сидим с ней на улице, она говорит, что не вернется в ПВР, потому что боится пропустить автобус, который её повезет к поезду.
[В результате] целый день я буду её ловить. Я буду её возвращать в ПВР, она будет собирать вещи и уходить. В час дня будет обед, я буду раздавать еду, поворачиваю голову и вижу, как она топает к проходной. Я бросаю всё, несусь за ней, и опять полчаса мы сидим с ней, обсуждаем. Я пытаюсь ей объяснить, что нам нужно немножко подождать, мне нужно понять: куда, где, какой брат, мне нужны контакты, я просто так не могу её отпустить. В какой-то момент моё отчаяние дойдет до того, что я просто пойду на проходную и скажу, что если ещё раз я увижу бабушку на улице, я разнесу всю проходную.
На следующий день я приехала утром, она сидит на кровати в одном свитере. Всю дорогу я её просила раздеться, она ни в какую. Сидит, расчесывает мокрые волосы. Понимаю, что её кто-то раздел, уговорил помыться. Я подбегаю к ней, говорю: «Ну что, моя дорогая, я смотрю, кто-то помылся?». На что она сидит таким обиженным ребенком и говорит: «Заставили». Я начинаю хихикать и смеяться и говорю: «А кто заставил-то?», — и тут соседка по кровати говорит мне, что приехала её подруга из Мариуполя.
Я её в один момент нашла и сказала: «Боже мой, расскажите об этом человеке. Я мучаюсь с ней уже два дня». Она такая: «Не-не, она после инсульта, это нормально». Я начала уточнять про брата. Она сказала, что правда, брат есть. Но всё равно — я не могу её отправить, пока не свяжусь с людьми. Сажусь к своей бабуське и начинаю с ней штудировать книжку [в её телефоне]. Пролистали мы до буквы «Р», и, когда я произношу имя «Рита», она немного оживляется и начинает бухтеть себе под нос. В итоге, тоже клешнями, узнаю, что Рита — это жена Бориса.
Я звоню по этому номеру телефона. Трубку берет какая-то милейшая бабуська. Но что я слышу — я бы сказала, не то, что я хотела бы слышать. Я говорю: «Здравствуйте, я волонтёр. У нас тут ваша такая-то, эвакуирована из Мариуполя, сейчас в Таганроге, мы хотим её отправить к вам, она к вам активно рвётся. Готовы ли вы её принять?». На что я слышу: «Ну, да… готовы. Ну, куда же ей?». Я спрашиваю, смогут ли они её встретить с поезда. В ответ: «Ну, да… сможем. Мы, конечно, инвалиды, но да, думаю, что сможем».
В этот момент я понимаю, что не хочу её туда отправлять — её там не ждут. Я кладу трубку. Я не понимаю, что мне делать, потому что отправлять её со всеми в распределение [по следующим ПВР] я не могу, за ней некому будет следить и ухаживать. Оставлять её в [приграничном] ПВР тоже нельзя. У меня начинается жуткое непонимание ситуации. Я в какой-то момент хотела позвонить своей маме в Псков и сказать: «Мама, я везу бабушку».
Звонит какой-то номер. В трубке слышу плач, дрожащий голос мужчины. Пытаюсь его успокоить, понять, что происходит. Мужчина говорит, что он племянник бабулечки моей. Я услышала ту реакцию, которая должна быть, когда ты два месяца не общался с человеком в регионе, где идет такая лютая война, и ты наконец узнал, что он жив и здоров. Он говорит, что он племянник, они её ждут, он готов приехать в Таганрог, чтобы её забрать. Он потом мне объяснил, что увидел у неё (Риты, своей мамы — И.К.) мой номер телефона и позвонил. Я поняла, что такому человеку я готова доверить бабусечку. Покупаю ей билет на поезд в Петербург. Говорю, что его задача на вокзале встретить. Говорю, что я переживаю за её дорогу 10 часов, поэтому я бы хотела заплатить какую-то денежку проводнику, чтобы он за ней последил и хочу пообещать ему, что по приезде ему заплатят еще денежку, просто чтобы мотивировать человека что-то делать.
Настает день, когда мне нужно отвезти ее на поезд. Я с утра заехала к ней и сказала, что в три часа дня приеду и мы поедем на электричку. Безумное непонимание с ее стороны, сколько она мне должна денег за это. Она начала всем раздавать гривны, платить за все, что там было. Я ей говорю: «Моя хорошая, ничего не нужно, пожалуйста. Спрячьте деньги куда подальше».
Я говорю ей это все, уезжаю на большой ПВР. И тут в коридоре меня за руку хватает женщина: «Девушка, можете мне, пожалуйста, помочь?». Я такая: «Пф, я здесь для этого вообще». И она говорит, что ей нужно помочь купить билеты. Я говорю: «Запросто. Куда?». Она говорит, что ей нужны билеты в Санкт-Петербург, ей нужно попасть в Тихвин, там ее муж. И происходит невероятнейшая вещь. Я захожу на сайт РЖД, вижу одно оставшееся место в купе, которое находится над местом моей бабуськи. У меня просто слезы. Она ничего не понимает. Я говорю: «Вы сегодня готовы ехать?». Она говорит: «Да». Я покупаю билет, говорю: «Наталья, у меня к вам будет очень большая просьба. Вы будете ехать с моей бабушкой, пожалуйста, посмотрите за ней. Ее будут встречать родственники, отдайте ее родственникам».
В общем, сажаю их в электричку, и в момент, когда разворачиваюсь, чтобы уходить, я чувствую, что меня кто-то обнимает. Я поворачиваюсь, смотрю, она встала и меня обнимает. Я просто тихонечко ее приобняла, тихонечко погладила по спине. И все, я выхожу из электрички и меня просто разносит, я даже не могу идти, просто рыдаю. Я начала плакать, когда она меня обняла, и я понимаю, что хочу поскорее уйти, не хочу, чтобы она это видела.
Я все расписала и попросила родственников помочь Наталье с сумками, пересадить ее на электричку в Тихвин, потому что человек первый раз на этом вокзале. В итоге они приехали в 6 утра, я звоню Наталье, она мне говорит, что они взяли ее с собой на машине, довезли до Волхово и там уже посадили на электричку, которая едет в Тихвин. Они решили, что ей будет комфортнее с ними проехать на машине. Наталья добралась до Тихвина, все хорошо. Весь следующий день мне будут звонить все их родственники по очереди. То есть, сначала я общалась с этим племянником, потом мне будет звонить его брат, благодарить, потом мне позвонит жена брата…
Люди выбирают сами, [куда ехать]. Очень многие едут к родственникам. Кто-то за рубеж, кто-то по России, есть люди, которые хотят вернуться в Украину. Это абсолютно их право, просто здесь нужно понимать логистику. Ты им объясняешь.
Есть одна история семьи, муж, жена и сестра мужа. Я покупала им билеты в Симферополь, они ехали к родственникам. Муж мне говорит: «Ну вот, Дашуль, представляешь, дом стоял и сгорел напрочь. И знаешь что? А дверь от туалета осталась стоять! Вот он сгорел, а дверь стоит. Хорошая краска, огнеупорная оказалась. Ты помнишь ее название?»… Они сидят, и я такая — а можно мне, пожалуйста, провалиться куда-нибудь прямо сейчас.
