I zone out and everything goes dark. No tunnels, no angels, no conversations

КА: Katya Alexander

СИ: Sergey Ivanchuk

КА: I want to start from far back, talk a little about your career as a singer and about Italy. Can you tell me a little about how your career continued? Did it develop for a long time? Did you live in Italy for a long time?

СИ: I'll also start from a little far back. When I was studying at school, they would come to us with: "Sign up for violin, for accordion, for piano." I would sign up everywhere. But my mother wouldn't enroll me anywhere, she only enrolled me for bandura. I had to first finish music school in bandura and guitar class, then finish music college in bandura class. But it so happened that when a commission came from Kyiv to Poltava, I'm from Poltava myself, to listen to vocalists, they would ask not the vocalists to sing, but me, because I sang better than the vocalists. It just happened naturally. After college I was already traveling to Moscow, taking first places in competitions. Already after college I decided, that's it, no more bandura, only vocals. I finished my bachelor's, and in Odesa my master's as an opera singer. Then the question arose of going abroad to continue, but there was no money, the state didn't want to support, there were no sponsors. I opened my own marketing agency and reached a normal income, European plus-minus, and went to Italy with my own money, enrolled in a music academy that prepares singers for theater contracts. That is, it, roughly speaking, earns money from this. If it prepared a singer for theater, then it gets money, if it didn't prepare them, then it won't get money, except for what I paid. And I already had contracts with theaters being prepared, we were already starting to sing, there were already some tours around Italy, and then this coronavirus started. I'm the first student there in history who supported himself: travel, accommodation, studies. Everyone there were children of wealthy parents from all over the world. They said: "We've never had this before. We don't know what to do with you. You study with us in the morning, work in the evening." They wanted to give me a scholarship, wanted to help, and then coronavirus, and I had to return to Ukraine. Everything is closed anyway, all theaters are closed, studies are closed. In general, some kind of madness. I started developing my marketing agency further. We reached very large contracts with X-Factor, with Tefal, with Apartment Question [editor's note: Russian home renovation TV show]. I was already thinking, maybe, well this vocals, everything's already going here, it's wrong to quit, I have people on salaries. Real bipolar disorder, it's really difficult. And I think: "No, I need to go to Italy again." I return to Italy again after about six months.

КА: Is this 2020 or 2021?

СИ: This was already summer 2021. I'm already in Italy, my classes start again, performances, concerts, everything's good. And again a new outbreak of corona. I think: "Alright, this won't do, I need to go to Ukraine again." I return to Ukraine, take up the marketing agency again. By winter this whole pandemic more or less settles down, they tell me: "Come on, we're waiting for you, come to Italy, we'll already have contracts for you." And right then in Ukraine GSM Group offers me in parallel – this is a very large marketing agency in Ukraine. They say: "Come on, we'll give you 100,000 dollars, and you develop an agency, we're your investors for a percentage." I think, you understand how this works. I'm torn. I have to go to Europe and start my career again from scratch, roughly speaking, or here everything's already ready in Ukraine, this marketing works, which I don't love. I don't love it, but it's going very well. And I sit, thinking, what to do, what to do, what to do and around February 14th I decided that I need to go to Europe, screw these money.

КА: This year?

СИ: Yes, yes. I think, no, I need to go to Europe. I let everyone know that I'm going to Europe. They tell me: "Come on. We're waiting for you, there are contracts, everything is there. We'll give you permission, they'll let you out." Because my Schengen had expired at that moment, I needed something additional. And I say: let's go. And I have everything ready to leave. And then the war starts, but I have this permission in my hands, which still allows me to leave Ukraine, even despite martial law and closed borders. That is, a call to the Ministry of Culture of Ukraine and they let me out. My acquaintances, singers who were in Ukraine, with this permission they let them all out, all of them who studied abroad and so on. The first two-three days were terribly intense. I was there repairing something on my car, preparing it for departure, possibly to the Carpathians somewhere. I just thought Russia would sweep us away, it would be like how dry grass in a field burns out, I thought it would be like that. And then I see that the Armed Forces of Ukraine are fighting, giving resistance, giving resistance to all this. And that's it, from the second day I went to make Molotov cocktails all night, on the third day I went to Kharkiv to deliver humanitarian aid and evacuate people.

КА: You were in Poltava?

СИ: Yes. I was in Poltava at that moment, the thing is, I have my own house in the Carpathians from my father. I could have gone without any problems and sat in my house in the Carpathians.

КА: But you decided not to go because you saw how the Armed Forces of Ukraine were fighting?

СИ: Yes. I see that we have chances. I'm like: "Wow, if we have chances, I'll do everything possible to make there be even more chances."

КА: And these Molotov cocktails – what's that story?

СИ: I was sitting at home, reading the news, it was terribly scary. I tried not to panic, didn't go to gas stations, didn't go to ATMs when there was a queue. I calmly went in the evening before curfew time to do all this, calmly repaired my car. And I see that our military are coping. And then someone from my acquaintances wrote in Stories: "People are needed who will make Molotov cocktails from such-and-such to such-and-such time." I'm like: well, that'll be me. Then you had to come at almost 1 AM, and curfew was from 9 then. I sat down, they gave me a pass, I went, dressed like I don't know who, so as not to get dirty, it was funny. It's winter, I put on my father's old sheepskin coat, an ushanka hat. And I started making these cocktails, and they were making them very correctly, with styrofoam, mixing everything with aluminum powder. Everything was organized very professionally. We made, I don't know, a couple rows of boxes of these cocktails.

КА: This was in Poltava?

СИ: Yes, yes, at an abandoned warehouse. I had the feeling that I was somewhere in OUN-UPA [editor's note: Organization of Ukrainian Nationalists - Ukrainian Insurgent Army], somewhere underground. The next morning I wake up, they tell me: "Serhiy, we know you have a car. Wouldn't you want to take products, humanitarian aid, medications to Kharkiv?" I say: "I'm not against it, but trucks and buses go there too." They say: "Yes they go, but this is a district where neither people from the district administration nor from the military administration will go. These are very dangerous areas. If you want, you can take the risk." It turned out that I was the only one who agreed to go there. Humanitarian aid did go to Kharkiv, but they went to Pesochin or the Train Station, these were plus-minus safe areas. There, to Saltivka, which was constantly bombed, no one went there simply. And I drove straight there.

КА: This was still February?

СИ: Yes, yes. This is still February, this is February 26-27.

КА: And you went to Kharkiv, Kharkiv Oblast?

СИ: Yes, to Kharkiv Oblast. Saltivka is a district that they've now almost wiped off the face of the earth.

КА: And how did your first trip go? Were you afraid to go there?

СИ: Horror, it was so scary, I thought I would die of fear. While you're driving toward Kharkiv it's very scary in general, because the news reported that everything was on fire there. I arrived, I look, well no, Kharkiv is alive, everything's normal. But the atmosphere is terrible, everything is gray. There are no people on the street, but if you meet them, it's horror, dejected people, scary. Shop windows are broken, there are no windows. You look – nothing is blown up, but there are no windows, because of these shock waves. And then I started approaching the area where I needed to be. I drive and drive, I didn't really feel the difference, because I was driving and eating behind the wheel. I didn't have a moment to stop, I was just driving and eating. At some point the map shows me that I've arrived. I open the door and something exploded nearby! Then I hear shot after shot. I understood, damn, that's it, I've arrived. And it's very scary. But what saves you? Some kind of adrenaline rises, and it slightly covers the fear, and that's what saves you. Some kind of feeling like you're in some action movie. I started quickly distributing products, bringing them in. People were sitting in houses without windows in winter, without heating, without electricity, no food, no money, no water. They melted snow on the street to cook food on firewood – well, intense, in short. I remember when I brought products to someone specifically, then I go out and people are walking toward me, and they see all this and feel sorry that it's not being brought to them. I felt so bad that I couldn't bring this to everyone. That same day I started asking people to collect money for a bus, because I had a passenger car, I drove with a trailer, I wanted to bring more. That's how I delivered food, that same day people asked me to evacuate them. Well, I evacuated them.

КА: When you were driving through such difficult areas that were heavily shelled, how did you even get through there? Just like that or did you have some kind of pass, maybe some special permission?

СИ: Just like that, this is the beginning of the war, the volunteer movement wasn't organized yet. I'm the first volunteer who was injured during the war, I'm the very first one they shot at. Only after me everyone was like: "Damn, we need to do something with volunteers, let's give them body armor." And after me they started giving them body armor, call signs, adding them to military chats. That is, a volunteer is going, he writes: I'll be going at such and such time to such and such place on such and such car, don't shoot me. Let's say, a volunteer might drive at night too. Well what about the military, they don't know who's driving, they might shoot too. But in my time there was nothing like that, you just drive and that's it. The maximum you could do was attach some scotch tape to your car, which even then, while you're driving, could come off. It's winter, slush, snow.

КА: So you had no protection at all – no helmet, no body armor?

СИ: Then it was impossible, they couldn't get it for the military, there was such a shortage. No one was thinking about volunteers at all.

КА: Many people who are involved in some kind of creativity, were involved before the full-scale war, during the war they decided to do concerts for donations. But you chose to drive to hot spots, evacuate people, bring humanitarian aid. Why did you choose exactly this path?

СИ: This plays – who if not me. First of all, what concerts to organize in Ukraine when there's war? Everything is closed, there are no people on the streets. I understood that people won't have much money now. I didn't even understand how this could be organized now, online, maybe.

КА: In Europe?

СИ: Well, in Europe, I don't know. I wanted specifically, first of all, just the understanding of where I was going... They said: "We need to go to Kharkiv, deliver aid and evacuate people." No one was found who would do this, no one. In general it's very interesting, every volunteer, he's irreplaceable. There's such a phrase that there are no irreplaceable people, actually, there are volunteers who are irreplaceable. All the volunteers I know, they do such, damn, work. I have Andrey there, an acquaintance, he recently found 20 tons of flour somewhere, took it somewhere, they made bread from this flour, he took it either to Bakhmut or somewhere there. Well, intense in general. And if you throw out this Andryukha, none of this would have happened. He'll bring water, then something else. And I know other such volunteers who, well throw them out and there's no one to replace them. It was plus-minus the same with me, where I went, who I evacuated, also brought – there was no one. I'm like: well everything, means I'm needed here now. Plus I also parallelly, when I was driving, made potbelly stoves. I organized a team so we would make potbelly stoves for checkpoints for the Armed Forces of Ukraine.

КА: Wow! And how's that?

СИ: I could wake up in the morning, pick up metal, barrels, bring this to the garage and then go to Kharkiv. Come back from Kharkiv and come again to the garages to weld these potbelly stoves.

КА: You actually welded them yourself?

СИ: Yes, yes. Came back from Kharkiv, helmet, mask on my head, welding machine in my hands and that's it – cut, weld.

КА: And how did you come to this? How did this idea come to your head? Did you know how to do this before the war?

СИ: My car is the reason for everything. I earned well, actually, but I had a Zhiguli six. I was restoring it, and then I wanted to turn it into sport. An unimaginable amount of work was put into it. You could have already bought not just one foreign car for this money, but I was interested, I wanted to repair, tune up, tune down. In general this saved us, because the car was tuned for drift, for sport. It had special reinforced suspension, a heavily modified tuned engine. Very many different aspects and this saved us, because I drove to this Kharkiv with a trailer. I'll jump very far ahead now, but when they started shooting at us, the first thing they did was try to puncture the tires. And it's winter, I think, well that's it, now we're screwed. And then I look, and the car, full trailer behind, one and a half or two tons, the whole car full of people and luggage. And we're still driving with punctured tires, the car pulls in second gear, this just saved us. A front-wheel drive car would have stopped in place, it couldn't have done it. A non-modified engine also couldn't have pulled this. And we drove another kilometer and a half to our checkpoint with this car. And everything pulled through normally.

КА: Because of this you knew approximately how to weld a potbelly stove?

СИ: Yes, because I turned, made the whole car myself. I would work with clients in the morning, let's say with Apartment Question, and in the evening I would go and disassemble the Zhiguli. I liked it, I wanted to.

КА: Did this idea to weld potbelly stoves for checkpoints come to your head?

СИ: Someone asked. Oh, I drove through checkpoints a lot, and someone told me it was cold. Oh, I see them standing throwing firewood into barrels. I think: "Well no, nonsense. We need to make them potbelly stoves." And then someone asked: "Serega, don't you know where to get potbelly stoves?" I say: "I don't know where to get them, but I know how to weld them." He's like: "Come on, we need this many." And I organized a team: dad, my friends. We found a garage, we found metal, we found everything-everything-everything, dragged tools and started welding. I even have a photo where we stood with these potbelly stoves. They turned out very beautiful, I made them so you could fry on them and put a frying pan.

КА: What a thrill! We'll talk separately about photos and videos later. You also said that when you entered some hot spot where there was a lot of shelling, there was adrenaline that didn't let your fear overcome you. And after you entered some calmer region with these people, what happened to you? What did you feel?

СИ: First of all, always when we left Kharkiv, when we left Kharkiv, already on the highway I just exhaled, I'm like: phew, everyone's alive, everything's normal, everyone's healthy, we're driving, everything's good. When I arrived home, then everything was calm, normal. The following was difficult: you come home, and you don't have time to rest. You have to think about these potbelly stoves, you have to answer all the people who write to you, and your phone spreads like gossip to everyone. People write to you everywhere just: pick up, help, bring. And you have to choose from these several hundred people about 20 addresses, to whom you'll bring something and two-three families whom you'll evacuate, but hundreds are waiting for you. This is very difficult.

КА: And all this time while you were driving, were you the only volunteer who entered Kharkiv Oblast and Kharkiv?

СИ: There were other volunteers, but they went to Kharkiv through safe areas. No one went where I went. Taxi drivers in Kharkiv charged 4000. That is, people had the opportunity, let's say, he lives in Saltivka, he calls a taxi, they take him either to Pesochin or to the train station and from there evacuation by buses went to a safe area. But taxi drivers in Kharkiv charged 4000-5000 hryvnias to leave. But people have no money, ATMs don't work, nothing. People had some credit limits that were blocked during the war. And how can people get out? No way. Only hope that someone will come and take them. There were people who took bags and walked on foot half a day or a day to this train station, but that's intense. Then evacuation began. Of course, when they shot me, everyone got scared. Everyone freaked out, no one thought this would happen. First of all, no one knew that there were such volunteers like me, crazy ones, who would go there. The volunteer movement was unregulated, no one understood how this works. Now volunteers already have radios, have contacts to military chats, communication with military, body armor, protection, helmets – everything.

КА: And then there was nothing at all?

СИ: Nothing at all. Even if you wanted to get some – useless, couldn't find any.

КА: And when you entered some shelled or difficult point, I understand there was adrenaline, at the same time it was scary. Before the moment when they hit you, did you have difficult situations when something exploded nearby or someone shelled your hood?

СИ: It happened that things exploded nearby. It happened, you're driving and just near you, two houses away from you something explodes. When a shell flies, it's literally two degrees deviation in the setting and that's it, it would have hit me. You understand: "Damn, I could have been in that yard, and it would have hit me." Of course, you drive and constantly somewhere near you they're shooting, something's exploding. They mainly shot in the evening, when we didn't go into Kharkiv, and during the day it's shots-shots-shots-shots from artillery.

КА: And you didn't take anyone with you? You drove alone and picked up people...

СИ: No. The reason is that if I take one person with me, which actually would have been right, it means minus one place for evacuation. But this, of course, is very risky – to go alone.

КА: Did you have any ways you would calm yourself or conversely charge yourself with adrenaline? You're alone, by yourself, this is very scary.

СИ: Very scary, but what calmed me: I just told myself that I save 4-5 people at once, and my life is one. I calmed myself this way, that my life is one, and I save 4-5 people at once. Only in my car I evacuate. I told myself: it's worth it. I go into Kharkiv, I bring people products and money. With this money people can organize their own evacuation, and fuel, and something else. That is, these are already saved people who can evacuate. Then I tried to bring about 300 liters of fuel at once. In hands I gave 15 liters. This means that 15 families could fill 20 liters in their car, drive to Poltava and be saved. And in Poltava you could already refuel without problems, well, stand in line, but you could refuel. In Kharkiv there was no fuel at all, people could stand several days in line for fuel. If I give 15 families fuel, this means they leave, full car, five people. That's another plus 75 saved people. 15 families – that's 75 people. That's what I distributed, gave aid – that's about 20 saved people who can get out themselves with money, 75 with fuel, and plus I evacuate 4-5 people at once. Sometimes I evacuated 7 people, sitting on laps, on heads. It turned out that at once you help 80-100 people. I understood that my life – it's cool, yes, it's priceless, but the number of people I help is much more.

КА: This is very important to realize, we're the same age, we're young. It's so scary, on one hand, it's important that you had such a big mission.

СИ: Yes, it turns out that way. It also happened that I evacuate people from Kharkiv, arrive in Poltava, then go pick up aid for Akhtyrka, go to Akhtyrka, evacuate people from Akhtyrka. This is Sumy Oblast, they also bombed Akhtyrka very heavily. I arrive in Poltava. It happened that I would pick up people from Akhtyrka and the next day a shell hits their house.

КА: You had very many functions that you performed, did you rest at all? Somehow reboot? Or did you have no time at all?

СИ: No time at all, this is a big problem of volunteers. I even remember, one day I tell myself: "So, I'm not handling all this, I need to sleep." I wake up, I didn't go to Kharkiv that day, it ended with us going to make a potbelly stove for a monastery where all humanitarian aid from Poltava Oblast was brought, a big church. We made a potbelly stove, and I also took aid to military medics in the hospital, and also radios. In short, no day off worked out. Actually, it's intense. You come from Kharkiv, you need to find these people, write down contacts of those you'll help, you have hundreds of people writing to you in parallel, you need to find plastic canisters, you need to fill them with gasoline. And with gasoline it was the following: at gas stations they gave 20 liters to the tank. And I needed to fill canisters myself with 300 liters.

КА: This was in Poltava?

СИ: Yes, it was intense, sometimes I had to stop at several gas stations to fill these 300 liters in canisters. That was quite a quest. It's not like you drove up, refueled, took products and went. This is a whole separate job to get ready to go, and then you drive, and this your work has just begun – you still need to distribute all this, deliver, transport, pick up. It's very intense. Why did I do all this? Because everything I could accumulated into one point. All my skills became needed at one moment and all of them came in handy. And vocals? I think: there are people to sing, I can do more, I need to do this now.

КА: And how did you emotionally handle contact with people? They're under attacks every day, very many are in a super stressful state, to put it mildly. How did you handle daily interaction with people from war?

СИ: I tried to film video with each of them, since every day there were different stories. In general it's very intense, you arrive, you see a house without windows, the house has already cracked from this explosion, you need to pick up a grandmother, and that grandmother sleeps at home in a fur coat, windows blown out, no food, nothing. You almost carry her to the car in your arms. I don't know, I was super accumulated emotionally. I reacted very calmly to all this, very calmly, I don't know, maybe I'm built that way. Ah! I was just taking antidepressants before this. I had covid, I had post-covid depression and I was taking antidepressants. Possibly, this very much stabilized my nervous system. Maybe.

КА: And after the war started did you continue taking antidepressants?

СИ: Well I had already finished, before the war my course had already ended, it was 3 or 4 months, or 5 months – something like that. Possibly this helped me, because at the beginning of the war my nervous system was in order, restored, so to say. And I myself, I have such a psychotype that I feel comfortable in difficult situations. I feel uncomfortable when everything is good, calm, smooth. I feel very uncomfortable, I need commotion, movement, something to do. This is connected to the fact that in childhood I had school, dancing, swimming, drawing, wrestling. Very stressful childhood I had. I got used to this. Now for me now, when there's such a schedule, I feel comfortable, even when it's very difficult.

КА: Yes, a very familiar story to me. Can we now talk about that very day when the shelling happened? Right from the very beginning – how did everything start? How did everything continue? How was this whole day structured? Did you have any premonitions, dreams? СИ: Вообще день перед этим, то есть, когда я приехал, я ночью засыпал и думал: «Боже, я такой уставший, у меня вообще нет сил. Надо, наверное, сейчас с этим подзавязать на какое-то время, потому что я закончусь». Я просыпаюсь и мне ужасно плохо, я такой: не надо нигде ехать. Но в этот день приехало… Кстати, ты сейчас будешь первый журналист, который услышит эту информацию, потому что я недавно вообще про ее узнал. Меня ждала humanitarian aid с France, целый прицеп, я должен был ее везти в Kharkiv. И, плюс, мне еще надо было 400 литров топлива отвезти volunteers в Kharkiv, которые по Kharkiv развозили. На тот момент появились volunteers в самом Kharkiv, которые по Kharkiv помогали людям, и им очень надо было топливо. Плюс была команда, семья людей, которые просили помочь им, перевезти в медицинскую клинику с Kharkiv в Poltava. Я согласился. Я встаю, мама говорит: «Сережа, у меня упали иконы, нигде не едь, пожалуйста. Очень плохой знак». Я такой: «Да, мама, я обещаю, нигде не поеду, ля-ля-ля. Я еду буржуйки делать, не переживай, я в Kharkiv не поеду». Я подхожу к машине, а машина, блин, не заводится, я такой: епрст. Оказалось, бензин там что-то выбежал, а я аккумулятор посадил, пока на бензине крутил. Я давай аккумулятор заряжать, редуктор газовый обливать кипятком, чтобы машина завелась. Короче, на газу я завел машину. Я звоню парню, который должен был мне привезти humanitarian aid с France. Он говорит: «У меня машина не заводится». Я такой: «Да епрст». Я еду к нему, на тросу его толкаю, на тросу машина завелась, прогрели. Просто в этот день был сильный мороз, снега было много, мороз. Он едет забирать гуманитарку с прицепом, я еду заправлять топливо, я что-то еще еду-еду, делаю-делаю. Все, на место приезжаю, там, где мы должны были встречаться. Опоздали мы уже на час-полтора. Он привозит мне гуманитарку, я пакую эту гуманитарку, топливо, люди садятся в машину. Мы трогаемся, а машина такая загруженная, что колеса об бампер чешутся. Мы давай как-то менять, все переставлять в машине. Переставили, опять на это где-то полчаса ушло. Машина едет, едем в Kharkiv, уже на два часа опаздываем. Мы приезжаем в Kharkiv, я людей оставляю в клинике этих и еду отвозить humanitarian aid. Отвожу я ее, по-моему, в 13-тую больницу в Kharkiv, полностью разгружаю прицеп, все оставляю им и отвожу прицеп в эту медицинскую клинику, чтобы ее загружали, а я чтобы ехал развозить помощь в Kharkiv и эвакуировать людей. Оставляю прицеп и, как оказалось, я сам этого не знал, меня после execution доставили в 4-тую больницу, там, где (нзрб) лечили, это самая близкая больница ко мне была. Так вот оказалось, что эта помощь, которую я доставил в 13-тую больницу, половину этой помощи доставили в 4-тую больницу. Получилось так, что я сам себе привез лекарства. Жесть вообще, я был в шоке от этого! Короче, я оставляю прицеп, начинаю ездить по Kharkiv, и я уже по графику опаздываю часа на два с половиной, на три, комендантский час там в 6 начинается, я хотел выезжать из Kharkiv в 4. Только в этот день я настолько устал, что искал себе помощника, я ей скинул адреса, чтобы она мне по Google-карте простроила самый лучший маршрут, чтобы я не ездил вперед-назад по Kharkiv, чтобы по кругу ехал или по зигзагу. Она ошиблась, и она меня завела в глухой район Kharkiv, не туда. Я еще на этом полчаса-час потерял. То есть, я уже на три где-то часа опаздывал приблизительно по графику. И тут какие-то парни шли с огромными охапками тюльпанов. Я говорю: «Можно купить тюльпанов?». Они говорят да. Я купил 5 больших тюльпанов, в каждом букете было где-то по 100 тюльпанов, за 50 гривен я у них купил. Они мне говорят: «Оно у нас пропадет. Магазин у нас же не работает, мы просто ходим по дворам, людям раздаем тюльпаны хоть за что-то, за еду». Я говорю: «Держите 50 гривен, пацаны, спасибо». Я везу в машине 500 тюльпанов. Это тоже важный момент. Мы едем-едем, я сам еду, я уже отвожу все, что надо развести, забираем сумки, чемоданы, людей, эвакуируемся, все-все-все. И вот я приезжаю забирать людей с прицепом, они загрузили прицеп медицинским оборудованием. Мы садимся в машину. У меня, получается, 4 человека в машине, 2 кота, полный багажник вещей, полный прицеп вещей, больше чем машина медицинского оборудования. У нас настолько много вещей, что у людей в руках всякие вещи. Мы трогаемся, едем и у меня остается последний адрес бабушке отдать медикаменты. Я останавливаюсь, подхожу к ней, уже 6:20, комендантский час начался. Темно, слышно уже выстрелы, взрывы, уже начинается бомбежка, ночью они активно начинаются. Я сажусь в машину, смотрю на время – 6:20, все, выезжаем. Я говорю: «Ребята, слава богу, все, спокойствие, мы едем в Poltava. Все хорошо». Я потом по карте проверял, мы трогаемся и через 500 метров с момента, как я тронулся, слышны как хлопки такие. Смешно звучит, но это было реально похоже на хлопки. Взрывы – это же вообще очень громко, выстрелы как-то по-другому звучат, а это как хлопки было. Мы не поняли что это. И тут какое-то чудо, передо мной в 10 метров поворот на трассу. Темно, Kharkiv, комендантский час, зима, свет нигде не горит, только фары моей машины – все. В заднее стекло ничего не вижу, потому что там прицеп большой, в боковые зеркала я тоже ничего не вижу, потому что темно, комендантский час. И мне Google-карта показывает свернуть налево, а я ничего не вижу, что происходит. Я решаю довериться Google-картам, сворачиваю налево и хлопков начинает становиться еще больше, по нас стреляют больше. Я говорю: «Ребят, это, наверное, какой-то мини-град или что-то еще, по нас, наверное, сверху бомбят. Очень хорошо, что мы сейчас сворачиваем влево, мы уйдем от этих shelling сверху». Я сворачиваю, и тут перед нами оказывается гаражный кооператив. Я вообще не мог понять, это был странный день, Google-карты меня весь день очень странным маршрутом водили. Я уже не обратил на это внимание, я думаю, ну сюда, так сюда мы едем, Google-map лучше знает. Мы заезжаем в гаражный кооператив и так получается, что слева и справа от меня гаражи. Мы едем, а эти хлопки не прекращаются, тут их становится больше. И тут пробивает колесо. Я понимаю: «Блин, это за нами гонятся и нас стреляют». Единственная мысль, которая у нас была, это доехать до блокпоста с нашими. И все, больше никто нас не спасет. Я знал, что впереди от нас плюс-минус есть блокпост, и нам надо добраться туда, и мы едем. Короче, то, что в фильмах показывают, что кто-то кричит в машинах – это такой бред. Мы просто застыли все, мы не знали, что говорить, как говорить, куда ехать. У меня было одно: довезти людей до блокпоста. Как оказалось, нас Google-карта в этот момент спасла, потому что, если бы я выехал на трассу, нас бы объехали слева и справа и расстреляли бы сразу. А так они могли ехать только за нами, и нас прикрывал прицеп этот, то есть, это было нашей броней. Вообще чудо, потому что этот кооператив был длиной в километр. Такой один на весь Kharkiv, один-единственный кооператив на весь Kharkiv такой, потому что кооперативы – это обычно 4 квартала объединены в одно целое, как маленький-маленький городок. А этот очень длинный-длинный кооператив. И мы едем, по нас стреляют, мы не знаем что делать – одно колесо пробивает, второе, третье. Это ужас. Мы едем-едем-едем, и кооператив заканчивается и, чтобы оказаться на трассе, нам надо сделать небольшой зигзаг. Я поворачиваю налево, в этот момент просто жесть. Моя левая сторона машины открывается и в этот момент 30 пуль в машине оказалось, 5 из них попадает в меня – сразу простреливает обе ноги, отстреливает пальцы на руке. Я прям этот момент видел. Почему-то мы нагинаемся все вниз, как будто бы кто-то нас нагнул, и в этот момент куча пуль влетает на уровне головы, которые нам в головы должны были повлетать, выбивает стекла, в лобовом дырки. Потом я выпрямляюсь, мне влетает в спину, я понимаю, что уже все. У меня одно понимание, что мне надо довезти до блокпоста с нашими. Тут нас спасает то, что у меня старая машина и там есть подсос. Я не знаю, ездила ли ты когда-то на жигуле, но там есть такая штука, подсос. Ты вытягиваешь рычажок на себя, и он работает вместо педали газа. Ты можешь не давить на педаль газа, а ты вытягиваешь ее на себя. Это спасло, потому что у меня ноги контужены, прострелены, я же не могу ими больше нажимать на газ или на тормоз, все, ноги ватные. Рука отстреляна, я этот подсос на себя и тащу машину дальше. У меня уже в глазах начинает темнеть, одно понимание: дотащить к блокпосту. Я говорю: «Мне попало в спину». Я уже не чувствовал, но в этот момент Виктория рукой закрыла мне дырку в спине.

КА: Виктория – это медик?

СИ: Это жена, это то, что медицинская клиника была. Она закрыла мне рукой дырку в спине. У нее еще белая шуба была, она была вся в крови потом была, она ее потом выкинула. Если бы она мне не закрыла дырку в спине, я бы умер. 3-5 вдохов-выдохов легкое сжимается и разрывается. И она мне закрывает, это позволило нам доехать до блокпоста, еще было где-то 500 метров, полкилометра. Мы доехали, и уже наши военные нас спасли. Я остановился от того, что в глазах потемнело, я видел одну точку блокпоста, я остановился от того, что машина врезалась в бетонный блок.

КА: А все это время русские военные продолжали гнаться?

СИ: Да-да-да. Они, я так понимаю, понимали, что блокпост с нашими и они отстали, уже не было такого обстрела активного. Уже было слышно, что где-то догоняют пули откуда-то, но уже не гонится никто за нами.

КА: Получается, вы получили 5 пулевых ранений? Вам попали в спину, в легкое, в печень, в палец. В таком состоянии вы сколько проехали?

СИ: И обе ноги еще. Сколько проехал? Больше, чем полкилометра.

КА: В этот момент вы уже прощались с жизнью?

СИ: Да, да. Я уже ехал и думал: «Ого, что-то я так рано умер, можно было бы еще пожить». Я даже думал, записать видео на прощание, но не было сил. Я понимал, что я уже умираю, очень странное чувство смерти, конца какого-то. Было странно умирать молодым. Я думаю: «Боже, может надо было в Italy оставаться». Вот эта тема, что вся жизнь перед глазами проноситься – это есть такое. Но это не как кино, просто ты в голове прокручиваешь всю свою жизнь и все моменты, где ты мог повернуть туда, где надо, не туда, где не надо. Ты думаешь: «Боже, как я здесь оказался?». Ты начинаешь анализировать все поступки в жизни, которые тебя привели в этот момент, вот в эту точку, в эту ситуацию. Да, было очень прикро, очень прикро. Я помню, как я отключаюсь и все потухло, темнота. Все темно, ничего нет – никаких туннелей, ангелов, разговоров. А потом как в фильме – раз, такая вспышка, и кто-то меня по снегу таскает. Я говорю: «Холодно», еле проговорил. И с меня начинают снимать курточку и подкладывать курточку под меня. Я опять выключился. Я еще такой подумал: «Ого, меня что, спасают?». Очень странно. Потом я чувствую, что меня везут в какой-то машине, все гремит. Я попробовал посжимать пальцы на руках и ногах, потому что я понимал, что в спину попало, не перебили ли позвоночник. У меня сжимаются пальцы на руках и ногах. Я такой: «О, прикольно, позвоночник не перебили». Очень странные действия, если честно. Я еду в машине: «Тут кто-то есть?». Никто мне не отвечал. Я ничего не видел, мне казалось, я зрение потерял. Я ничего не видел. Потом, как оказалось, это из-за того, что я очень много крови потерял, это геморрагический шок. Это стадия, когда кровь не поступает в зрение, ты уже ничего не видишь почти. Потом я опять отключаюсь. Потом включаюсь: меня везут на каталке в операционную. Я думаю: «Ого, меня что, реально спасают? Как это возможно вообще?». Я успел проговорить «Первая плюс», что у меня группа крови первая плюс, я это еле выговорил. Опять отключаюсь, потом включаюсь на операционном столе. И все хирурги готовятся меня оперировать. Все, я уже отключаюсь и следующее включение было в больнице, надо мной мама. Мама говорит: «Сережа, привет. Ты будешь жить». Это оказалось после двух дней комы. Я весь привязанный, в носу трубка, во рту две трубки, во рту кляп, куча трубок в теле, дренажей, я не могу двигаться. Это жесть была. Мне дали в правую руку ручку, я еще не мог понять почему не в левую, я же левша. А в левой палец, оказалось, отстрелили. Я начал писать по буквам. Первое, что я написал: «Жертвы?». Мама говорит: «В машине жертв нет, никто не пострадал». Меня это очень отпустило, потому что ты везешь людей спасать. Я бы этого не перенес, что бы еще в машине людей порасстреливали. Чудом никто в машине не пострадал. Двое котов, четыре человека, только одному человеку по ноге пуля прочесала – все. Военные потом, когда нас из машины доставали, они говорят: «Вы живые тут? Мы не верили, что вы живые. Мы думали, что тут всмятку вообще все». Еще потом смеялись, когда они увидели букеты цветов. Говорят: «Это вы что, себе на могилу купили?». Эти 5 букетов тюльпанов, нас пятеро в машине. На утро картина была жесть, знакомые приехали помогать эвакуировать людей снова. Они говорят, снег, машина, куча крови и тюльпаны лежат. Вообще, картина просто, как на могилу себе покупали.

КА: В каком состоянии машина была?

СИ: Есть фотографии. Там все в дырках, как показывают в фильмах, что в машине можно скрыться от пуль. Короче, пуля влетает в машину, пробивает человека, вылетает из человека, пробивает машину и летит дальше. Вот так оно в жизни. Это ужас, так страшно. А с левой рукой мне не в один палец попало, мне два отстрелило, один попытались приделать, обломки в третьем. Короче, у меня по факту осталось рабочих два с половиной пальца – большой, указательный и средний наполовину работает.

КА: Ты еще сказал, что ты видел, как тебе отстрелило палец?

СИ: Да. Ты видишь, как пуля попадает и пальцы отлетают. Это очень жестко. Ты такой думаешь, господи, как его приделать. Короче, точка невозврата. Момент, когда нас расстреливали, это, во-первых: «Стоп, это со мной происходит? Не, не, не, это не может со мной произойти, да нет, не может». А потом ты понимаешь, блин, это в натуре происходит. Ты потом видишь, как у тебя одна нога, вторая, пальцы отстреливают, ты в дырках весь. Ты понимаешь, что это уже не вернуть назад, что ты не сохранился в этой жизни, ты не можешь перезагрузить. Это ужасное чувство, что все потрачено.

КА: Когда ты начал приходить в себя – когда ты очнулся, увидел маму, спросил про жертв – какие у тебя были эмоции, первые мысли? Ты увидел себя в трубках, ты понял, что ты выжил. О чем ты думал первый день, когда ты пришел в себя?

СИ: Я помню, мама стоит надо мной и говорит: «Сережа, ты будешь жить». Это было очень странно, но я лежу, я такой такой: «Понятно, что я буду жить». А я не могу говорить, это я все про себя – понятно, что я буду жить, что за разговор? Потом меня опять усыпили, но я не уснул. Подошла медсестра, она стоит рядом с мамой и говорит: «Ситуация критическая, шансов на жизнь практически нет. Готовьтесь». И я лежу… Блять, это было так странно! Я привязанный, трубки во рту, мне хотелось сказать: «Что ты мелишь? Я буду жить». А я не могу сказать. Это было очень сложное чувство, как будто тебя заткнули, завязали, и ты лежишь и ничего с этим не можешь сделать.

КА: У тебя внутри был протест против того, что ты услышал, потому что ты был уверен, что будешь жить?

СИ: Да, я ждал момента, когда мне вытащат это все со рта, и я смогу говорить и шевелить руками.

КА: Что происходило дальше? Насколько я поняла, ты потерял критическую массу крови.

СИ: Короче, у человека 4,5 литра крови. Мне влили 7,5 литров крови. Это кровь больше 20 человек, более 20 доноров. То есть, вся кровь в моем теле заменена. А кровь – это орган, вот этот орган у меня заменен.

КА: А дальше ты отключился снова, начался процесс лечения. Сколько у тебя было операций? Какие это были операции?

СИ: Был очень сложный момент, я помню, когда мне трубки изо рта вынимали. Мне укололи какой-то укол – это называется то ли горячий укол, то ли я не знаю, но он сделал из меня неподвижного. Мне вкололи этот укол, и я не мог двигаться. Наверное, это для того, чтобы, я не знаю нафиг это делать, но это очень страшный момент, потому что мне сунули кляп в рот, вынули трубки. И как-то так кляп вставили, что у меня язык прижался к небу, я не мог дышать. Я еле-еле мог дышать. Я помню, я лежу, у меня начинается страшная паника, это было несколько десятков минут. Я помню, я решил просто расслабиться, отпустить эту ситуацию. Короче, нормально, выжил. Потом началась у меня операция за операцией. Мне в сумме 12 операций сделали. Какое-то количество в Kharkiv, потом меня эвакуировали в Poltava, в Poltava 3 или 4 операции, потом в Dnipro в Мечникове, в Мечникове сказали, что мы не можем сделать такие операции, как вам надо, меня перевели в 16-тую в Dnipro. Там уже прооперировали, спасли, вытащили полкилограмма сгущенной крови из легкого. Легкое тоже в контузии было. Оно ожило, я начал его там развивать. Потом меня доставили во Львов, потом со Львова в Poland, с Poland уже в Germany. И я до сих пор в Germany. Это очень сложно, потому что перевезти такого пациента можно только лежа и с медиком. То есть, это только или скорая помощь, либо потяг Врачи без границ. Ты в поезде лежишь, там и реанимация есть, и врачи. И самолетом тоже доставляли лежа, ты ехали лежа самолетом.

КА: Что все это время с тобой происходило эмоционально? Как менялись твои ощущения? На меня самое большое впечатление из всей твоей жуткой истории произвело видео, где ты говоришь, что я не теряю надежду снова петь в европейской опере. Я так плакала! Можешь рассказать про это? Насколько я понимаю, это ты после наркоза на одной из первых операций.

СИ: Это дней 10 после операции, после того, как я очнулся. Я помню, я лежу, ко мне уже тогда поприходили журналисты. А я чувствую, я не говорить не могу, ничего, сил нет, я не могу опереться на диафрагму. Я думал, ну все, покончено с этим, было очень больно и непонятно как к этому вернуться. Блин, лежит чувак раскуроченный в хламину, ему тут бы встать, а он думает как оперу петь. Это было очень жестко. И во мне же куча трубок было, я помню, я просыпаюсь, я привязан, мне поднимают одеяло, а во мне трубок 10 торчит из тела. Я не мог понять как это, как я так живу и во мне трубки. Мне говорили, что с трубкой в желчном я вообще, может быть, жить буду всю жизнь. В Dnipro мне вынули это все, там есть Кутовой, очень хороший хирург, очень из самых лучших в мире по печени. Он сделал так, чтобы вынули это. Мне повезло, попали пули в ноги, но они не задели кости и суставы, хотя пули прям под коленом. Попало в легкое, но не задело позвоночник. Попало в печень, но печень восстанавливается и не задело желчные пути и желчный пузырь. Попало в диафрагму, но сбоку попало. И так со всем. Петь я начал в Germany, первый раз в душе я попробовал петь. Во-первых, я купался очень странно. Мне надо было рукава водозащитные на руки надевать. Я в душе попробовал петь и почувствовал, что у меня получается снова петь. Но это очень больно, ты чувствуешь, что твои швы расходятся. Это же очень большая нагрузка на все, спайки – оно же в организме все запаяно. То есть, тебя режут, оно же там внутри посклеивалось – кишки, кожа, мышцы, все склеенное. Тебе заново надо это все растягивать, расклеивать, это все больно очень. Когда я выписывался из больницы в Germany, я врачам устроил концерт, пел.

КА: Я хочу тебя про концерт отдельно спросить. Очень важный для меня вопрос, на котором я хочу сейчас затормозить – это тот момент, когда ты решил впервые спеть. Можешь ли ты рассказать как это было? Это спонтанно тебе пришло, думал ли ты об этом до этого дня? Сколько времени с обстрела прошло, когда ты первый раз попробовал спеть?

СИ: Я и в реанимации даже чуть-чуть пел, ну не пел, а Bella Ciao немножко проговорил, после этого, правда, сразу кровь пошла. А уже нормально я спел, это уже какого-то мая, это уже июнь был, прошло три месяца где-то. В душе у меня привычка петь, и я что-то автоматически начал пробовать. Я почувствовал, у меня сила в голосе начала появляться, голос начал возвращаться, связки начали восстанавливаться. И я решил это проверить и действительно получилось.

КА: А что это была за песня?

СИ: Ой, какая-то ария, я не помню. Это ария Родриго. Очень символично, что в Italy последняя мною записанная ария была Ария Родриго из оперы Дон Карлос. Он умирает, он говорит: «O Carlo, ascolta, я умираю. Что будет с Испанией? В Испании война, а я умираю»

КА: Когда ты первый раз почувствовал – ты смог спеть, к тебе снова возвращался голос, ты мог его контролировать, что ты в этот момент чувствовал? Что ты переживал?

СИ: Я такой: «О боже, вау. Я реально смогу снова петь. Я реально смогу снова выйти на сцену». Вот такое, что неужели это все поправимо. Просто иногда, знаешь, что-то не поступил в колледж и все: блять, вся моя жизнь крахом. Для тебя это еще не проблемы, вообще все проблемы в жизни переоценились. Допустим, ты куда-то не поступил, у тебя нет денег, ты недофинансирован, ты заболел – все херня, все легко потом все. Ты расстался, у тебя депрессия – все это поправимо. Все. Что непоправимо – это я лежал в реанимации, у меня пять пулевых, а при мне лежал человек с простреленными ногами. Он умер. Потом лежала женщина с легким простреленным, одно пулевое – умерла. Всех, кто лежали со мной в реанимации, их вывезли вперед ногами. Завезли новых, опять все умерли, всех вывезли, один я остался.

КА: А что ты при этом чувствовал, когда ты видел столько смертей в реанимации?

СИ: Блин, я не знаю почему, мне же кололи что-то, морфий или что. Я не мог понять, почему они умирают. Я же живу – чего они умирают? Я не мог понять. У меня пять пулевых, я в супер критическом состоянии. Мне хотелось подойти, а я не мог встать, сказать: «Ну ты что, гонишь? Ну давай! Не прикалывайся, вставай». Я уже даже видел, очнулись, разговаривали со мной. Раз и умерли. Что-то должно быть в организме супер сильное, чтобы с такого вытянуть, я не знаю, что это. Когда люди лежат в реанимации, их проще прооперировать в палате, чем везти с аппаратами, переподключать. Короче, это очень жестко, прям при мне их оперировали. Лежат-лежат-лежат и умирают. Я очень много смертей увидел. Каждый день несколько человек умирало.

КА: Я видела этот видос, где ты поешь Bella Ciao. Можешь ты про это рассказать? Когда это было? Что это было? Это была первая попытка спеть?

СИ: Да, да. Это был 14-тый день реанимации плюс-минус. Мы готовились уезжать в Poltava. Опять пришли журналисты, они попросили что-то спеть. Стоят врачи такие: «Блять, не вздумай! Тебе нельзя, у тебя швы разойдутся». Но я очень тихонько попробовал, Но лучше бы не пробовал, потому что реально потом кровь пошла и со швов и изо рта.

КА: Как ты это пережил?

СИ: Было ужасно, потому что понимание того, как я мог и что теперь я могу. Это было плачевно.

КА: Было страшно, что ты больше не сможешь спеть?

СИ: Да, потому что я не понимал чем дальше в жизни заняться.

КА: Сколько ты провел в общей сложности в больницах, в реабилитациях? Лечишься ли ты до сих пор?

СИ: Лечусь до сих пор, у меня до сих пор реабилитация. И впереди еще, я думаю, меня ждут операции на руке. Пять месяцев уже, в сентябре будет полгода. 10 сентября полгода будет.

КА: 10 марта был обстрел?

СИ: Да.

КА: Полгода ты находишься на реабилитации после сложнейшего обстрела, после того, как ты был буквально на волосок от смерти. Что ты за все эти полгода переживал? Какие у тебя были мысли? О чем ты думал? СИ: There was also resentment toward God, like how come, I was saving people, sacrificing everything, why did I end up under this shelling, how did this happen? Then there was non-acceptance of the situation, of myself. You look, and there's no finger there. Now I'm used to it, but at first it was very difficult to get used to yourself, to the new you with these scars. Now I look at this, it's part of me, totally normal. This, as they tell me, is like women after childbirth have these stretch marks, it's hard to accept yourself, then you accept it and everything's ok, you're new. Same here, you're just new, you look at yourself differently, perceive, understand. In the end I understood later that everything was for the good. First, thanks to the fact that I wasn't just a volunteer, how to say, an opera singer, entrepreneur – many people know me. Very quickly a wave went out about me and very quickly they started helping volunteers. Simply if this had been some ordinary guy, he could even have died – well he died and he died. But here there was very strong publicity and quickly they started helping volunteers. Then, I myself don't understand this, but many write: "Sergey, you're an example for us." People write: "Thanks to you we found strength to fight cancer." In short, I myself didn't understand how, but you become like a national symbol, talisman, like a symbol of victory over death. You look at this and understand... First, at the beginning of the war it was difficult, because not that many people had died, and then I look – my friends are dying, acquaintances, colleagues, funerals. You understand: "God, war takes hundreds of lives every day, and you survived, and you're still more or less normal." And then, when I ended up in Germany, I constantly sing at rallies here, support, we'll make a charitable foundation now to support Ukrainians here, in Ukraine. And you understand that all this in the end, of course, a lot of effort was put into this, but it all turns into good for everyone.

КА: It's important to realize this, I'll return to this again. I also wanted to ask about non-acceptance of yourself. I understand that the scariest thing for you was that you wouldn't be able to sing anymore, because the lung was affected. But you besides all this, as far as I understand, also play guitar and piano. This is the left hand, and you're left-handed. The lung, diaphragm, they told you that it can be restored, with fingers it's more difficult. How did you accept this, experience it? Maybe you still haven't accepted this situation?

СИ: I thought: "Damn, I'm left-handed and it's the left hand. And also a musician." By the way, I'm going today or tomorrow to buy a left-handed guitar, to retrain as a left-hander. I always wanted this actually, they taught me to play like a right-hander. Jimi Hendrix and so on, they have left-handed guitars, the strings are rearranged. And I think: "Well good, I can learn guitar." I really wanted to save all my fingers, but it didn't work out. Yes, it was very upsetting that I wouldn't be able to play guitar again, piano like I should. It's very upsetting, but you just accept this situation. In my head a picture was spinning, I saw like TikTok, like a person who has stumps instead of hands, a person was born that way, he played piano professionally, everything played normally. I kept spinning this in my head. I thought, damn, if people can do it anyway, then I can too.

КА: Have you already tried?

СИ: I tried, I can do it. Everything you knew before doesn't work. You need to come up with your own method of playing now.

КА: I wanted to ask about your mom. She, as far as I looked and read different materials about you, was very worried. How was all this with her for you? After all, experiencing the worries of a loved one for you – that's also very hard.

СИ: Yes when she saw me in intensive care, she says: "I almost fell down completely." But she says: "I had to find strength to smile," because once she had a complicated operation, I came and smiled. She says: "That pulled me through." These tears – that doesn't work, only makes it worse. She later admitted to me that she would go to the neighboring room, sob, then come back and smile. This honestly helped a lot, mom would come and smile as if we're having some wedding tomorrow. This helped a lot.

КА: And how did you physically endure and endure six months of constant most difficult operations, transportations?

СИ: I should also say that my father helped me a lot. With me in intensive care were both mom and dad. In general, probably that's the secret of why I survived. Because everyone who died, they didn't have parents nearby. No nurse can, she doesn't have enough time and strength to care like that. You have an organism lying there that can't drink, or go to the bathroom, or move. How did I endure it? Terribly, because for two or three months straight I had a temperature under 40. You're constantly in hallucinations, you're constantly in horrors, in nightmares, in fever, constantly under IVs, you're all injected with analgins with demerol, all kinds of paracetamol. They can't take blood from my vein, my veins grew over. Every day you're all full of holes, every day 5, 6 injections. Very harsh. You're on the edge, you walk and your eyes roll back, you're like dying. I would happen to cry: "Ma, I don't want to live. Let them put me to sleep, this is impossible. Please, put me to sleep." I asked the doctors, because I couldn't stand this pain. For your lung to develop, you need to get up and breathe. In order to get up and breathe, you need to get up, but I couldn't, because my legs are shot through and sewn up, I couldn't stand, walk, they don't unbend, the whole stomach in adhesions. I can't even lean on my hands, because my hands are all bandaged up. It's harsh. You can't recover, because you're cut up from all sides. But you need to get up and move, breathe, look. You get up, walk around, lie down – you have temperature 40 again, you need to be under IVs. It's like, here's a bowl of sand in front of you, and you need to take out grain by grain from there with tweezers.

КА: How did you find strength in yourself to continue treatment?

СИ: I don't get it. I don't understand at all what led me. I don't understand. First, a lot of people started writing to me, people supported me very strongly. I wanted to recover again and record Stories for everyone. When I could already record Stories, I already felt more or less normal, thought, well okay, I can keep living.

КА: So support from parents first and secondly from different people around?

СИ: Yes, and some interest, will I be able to sing again.

КА: Did you often think about singing, about opera during these 6 months?

СИ: Yes, often thought, well of course.

КА: And how often did you think? What thoughts did you have?

СИ: There were thoughts: "Damn, how will I wave my hands on stage with such a hand at all." Or where will I get strength for all this now. Damn, and where will I gain experience again, how to recover, who will help me? I need to apply, but how to explain to people that I'm not so resilient now? I thought how to explain myself to people now.

КА: And did you listen to music all this time?

СИ: Yes, and I listened to opera. My father brought an iPad, phone. By the way, bullets didn't hit the phone. Also listened to operas, watched. This always to tears. Every time, you see opera and immediately to tears.

КА: Was this such a painful experience every time when you listened to opera?

СИ: Yes. It's very cool, you want to be there, and you're lying here all cut up. It's unclear whether this will ever happen, that you'll be able to sing again.

КА: And why did you continue listening to opera if it hurt you so much?

СИ: First, I thought, maybe I'll die soon, nobody gave me any guarantee that I'd survive. I thought, well at least I'll listen enough.

КА: You love music so much that you wanted to listen to enough opera before death?

СИ: Yes.

КА: I'm about to cry now! This made you both more hurt and supported you at the same time?

СИ: Yes. Bad emotions are better than no emotions at all. In general in the hospital you lie on your back, you can't turn because you have all these tubes in you. To get up, you need to collect all these bags, bucket. You lie, you only look at the ceiling. I lay for 3 months only on my back. Only on my back, looking at the ceiling and that's it – it's terrible. Anything that can give you some emotions, even painful ones – it's better than nothing.

КА: You had a lot of time, after the first month, the most difficult one. What thoughts appeared in you? What did you think about all this time? There was a lot of space for dialogue with yourself.

СИ: Yes. I thought a lot, why did I go, why didn't I listen to mom, what am I so crazy in the head with this bravery of mine. There was a lot, I worked with a psychologist too. Then time passed, I understood that life is life, such as it is. In the end, all this helped me, my psyche. This acceptance of life, mistakes, unchangeability of some situations, irreversibility. You already see yourself how many miracles happened that I survived. I understood that someone really controls me, maybe I just need to relax, trust and live.

КА: Can you tell about this concert that you gave in the German hospital in honor of discharge? Like right from how this idea came into your head to the concert itself.

СИ: I was lying, the head of the hospital came to me, at the very beginning, when I was admitted to the hospital. He says: "We'll cure you, and you'll give us a concert here." And I was like: "Wow!" And then they told me that there's a piano in the hospital. And I was like: that's it, decided. And Antoinette Mishchenko came to me, she played piano on Maidan when the revolution was. She came to me in Germany, we rehearsed with her literally once. I sang this concert. I remember that I made the posters myself, photocopied posters myself. I went around the hospital distributing them to everyone, advertising the concert.

КА: Did you sing and play piano?

СИ: No. She played, I sang.

КА: He told you from the very beginning: you'll play a concert here. At what moment did you understand that now I'm ready?

СИ: Journalists from New York Times wrote to me, they said: "Sergey, I came from Germany to Ukraine to see you, and at that moment you left for Germany. I had to return from Ukraine to Germany to interview you." I say: "I have a very interesting idea. I can do a concert during discharge, if you manage to come." And they flew, hurried. They came, right when the concert started, and they entered the hospital. In general this was from the category of almost impossible – to sing and play. I just started understanding that life is one, it's impossible to repeat any day. Every missed opportunity is a big loss. If you want something, scary or not scary, it's still better to go do it and regret it, try and regret it, than not do it.

КА: How did you prepare for this? Essentially, this was your first concert after the injury. How was this? Was it painful? How did the preparation go for you?

СИ: It happened that in this hospital there's a church, like everywhere in Europe. There's an organ there. The church is constantly open, there's nobody there in the evening. I would come there, play organ in the evening and sing a little, little by little warm up my voice. I heard that the voice responded. This made me happy, I thought that I would sing. I'm generally resilient by nature. And I was like: whatever happens, I'll sing three songs. And that's what happened, I sang three songs: My dear mother, Ave Maria in Italian and something in German.

КА: What was the first song?

СИ: Ave Maria was first.

КА: During the time while you were practicing with the organ, conducting such warm-ups, was there an element of overcoming for you? Was it painful, difficult, hard, did you want to abandon this venture?

СИ: Yes, because you feel that you can't, like before. You think, damn, what if it really will never work like before, maybe I shouldn't even try. But I decided that I need to go to the end and that's it.

КА: Because after this half year you developed that it's better to do than not to do?

СИ: Yes.

КА: You were in a suit, if I remember correctly, you come out to the audience – to patients, doctors, journalists. How was this?

СИ: Oh, such a feeling that I'm returning, wow, is this really possible again. People came, applauding. I only later started understanding. When they discharged me from the hospital, I'm riding in a taxi with journalists and I'm like: "Wow, this all really happened. I sang again." I somehow work like this, I catch up later. I don't understand what's happening in the moment.

КА: You don't remember this moment when you just came out on stage? You reflected on all this already after?

СИ: Yes, yes.

КА: When it caught up with you, was it about that, God, I'm returning? Or was there something else?

СИ: Probably when I was riding in the taxi from the hospital, there I started catching up that this all happened, wow.

КА: How did they receive you?

СИ: Very well, they applauded. Many patients came together, many doctors came together.

КА: Maybe you remember something important that doctors or patients said to you after the concert?

СИ: The doctor said: "You sing very great. I didn't expect that you'd recover so quickly. I'm sure everything will work out for you, and one day we'll come to your performance in our theater."

КА: Is this the next goal?

СИ: I think yes. One of them.

КА: What are your plans for the future?

СИ: The nearest: we're creating a charitable foundation to help Ukraine. Ukrainian refugees here, because they end up practically without help here. Also, to buy medical, rescue vehicles for Ukraine. Further – definitely singing. Concerts are already scheduled, I already have contracts for work here. Money will also be contributed to charity from them. Definitely achieve singing several parts in class A theaters in the world, and then we'll see. I don't know if I'll want to sing my whole life. This is very cool, but I don't know if this is needed for a whole life. This is what I'd like to do, and then I don't know. Everyone provokes me to go into politics further. I'm also actively thinking about this. But I'm interested purely in positions relating to culture, nothing else interests me at all. Purely positions relating to culture, because everything is deplorable in Ukraine with this. Here, in Germany, they teach opera from school, opera artists have very big salaries, this is considered prestigious here. And with us... In short, there's something to work on. And pop music with us is at a very high level, but in fact, except for Poplavsky, nobody else gets music education anywhere with us. Also a problem. Well, many moments.

КА: Everything in Ukraine? Everything will be at home? All plans – they're for home?

СИ: No, Europe – here plans for vocals, and if politics, then of course that's only Ukraine. Here it's generally uninteresting to be a politician, do I need this hemorrhoid. And in Ukraine politics is also hemorrhoid. This is to help in Ukraine's development. If politics without corruption and bribes – that's a terrible sacrifice of your life.

КА: In general, when the war ends, when victory comes, what's the first thing you'll do?

СИ: One hundred percent home, to my parents and concerts. I think we'll gather some good refugee artists here who ran here because of the war, and do a concert tour around Ukraine.

КА: What will you call it?

СИ: No idea. I don't know. Need to think.

КА: I'll ask you the last question. What else would you want to tell about the war, about your injury, about treatment, about your emotions, about everything we talked about? Maybe there's something you'd like to say yourself, and I didn't ask you about it?

СИ: No, you're a very good interviewer, you asked a lot, a lot of details, well done! I don't even know what else to tell. I want everything to be good with politics in Ukraine. It seems to me that Ukraine was being prepared to be given up even by politicians in Ukraine. But the people... What we're doing now, simply nobody was ready for this – neither the authorities, nor anyone. It seems to me that the people of Ukraine are changing the whole course of the plan of the whole world. How much money they collect, this is mind-boggling, for someone in Europe from ordinary people to give money, chip in for body armor. They would say: "This is politicians, this is their business, let them do this." Here really the people of Ukraine are fighting against Russia, and including against the fifth column of politicians in Ukraine from this communist party and so on. This is a war really of the people of Ukraine both against Russia and against the remnants of Russia in Ukraine. This is a miracle in general! You look, the world tries to break Ukraine, and it doesn't break.

КА: God grant that it continues like this.

СИ: Yes, yes. I just want people to understand that the strength is in them.